Рассказ:
Марина только что похоронила своего мужа, и горе было не единственным, что её потрясло. Он оставил все их состояние, включая дом и сбережения, таинственному благотворительному фонду.
И ничего для неё. Было не понятно, что это: предательство или жестокость?
Отчаявшись, Марина находит его старый дневник и предсмертную записку. То, что она там прочитала, заставило её пережить бурю эмоций: от ярости до полного опустошения, а потом изменило её мир навсегда.
Пыль на фортепиано с тех пор
Тишина в доме после похорон была неправильной. Не той благостной, уютной тишиной, какая бывает ранним утром, когда весь мир еще спит, а той — вязкой, ватной, которая забивает уши и давит на грудь.
Марина ходила по комнатам, и каждый шаг отдавался гулким эхом в ее черепной коробке. Дом, их с Игорем дом, превратился за три дня в склеп. Воздух пропитался тяжелым, сладковатым запахом увядающих лилий и воска от поминальных свечей. И этот запах, казалось, въелся в обивку кресел, в тяжелые бархатные портьеры, в её собственную кожу.
Она остановилась у его кабинета. Дверь была приоткрыта. Она не входила сюда со дня его смерти, словно боялась спугнуть его призрак, который, как ей казалось, все еще сидел за массивным дубовым столом, склонившись над своими бумагами.
Игоря не стало так внезапно, что мозг отказывался принимать этот факт. Просто лег спать и не проснулся. Тромб, сказали врачи. Сухое, безликое слово, перечеркнувшее 20 лет их жизни.
Двадцать лет, которые после смерти Лёшки превратились в долгое, молчаливое сожительство двух теней, объединенных общей пустотой.
Они почти не разговаривали последние годы. Завтракали, обмениваясь короткими фразами о погоде. Ужинали, уставившись каждый в свою тарелку.
Спали в одной постели, но между ними пролегала холодная, безжизненная пустыня размером с маленькую могилку на Ваганьковском.
Лёшка ушел, и вместе с ним ушло все, что связывало их — смех, прикосновения, планы на будущее. Осталась только привычка и общая боль, о которой не принято было говорить.
Игорь с головой ушел в свою биохимию, в свою лабораторию, где пропадал сутками, возвращаясь под утро с запахом озона и горького кофе на одежде.
А она научилась жить с этой дырой в груди. Она обставила ее мебелью воспоминаний, задрапировала рутиной, заставила цветами. Она ухаживала за домом, который стал мавзолеем их несбывшихся надежд.
Марина шагнула внутрь кабинета. Все было на своих местах. Стопки книг на полках, его очки в роговой оправе на раскрытом журнале, чуть смятый на спинке стула пиджак.
Она провела пальцем по крышке старого фортепиано, на котором они когда-то учили Лёшку играть «Собачий вальс». Слой пыли, серый, бархатистый налет забвения. Она не прикасалась к клавишам с тех пор. И муж тоже.
Телефонный звонок разрезал тишину, как скальпель. Марина вздрогнула. Был незнакомый номер.
— Марина Викторовна? — голос в трубке был официальным, без капли сочувствия. — Нотариус Белозеров. Нам нужно встретиться по поводу оглашения завещания вашего покойного супруга, Игоря Матвеевича.
Завещание. Она и забыла о таких вещах. Ей казалось это какой-то нелепой формальностью. Кому еще он мог все оставить? У них не было никого, кроме друг друга.
Бумажный порез от завещания
Кабинет нотариуса пах пыльными папками и дорогим парфюмом. Сам Белозеров, лысоватый мужчина с мягкими, ухоженными руками, смотрел на нее с профессиональным сочувствием, от которого делалось еще тошнее.
Он говорил долго, используя слова «волеизъявление», «наследственная масса», «правопреемники».
Марина слушала вполуха, кивала, а сама смотрела на узор ковра, пытаясь сосчитать количество ромбиков. Ей просто хотелось, чтобы это все закончилось и она могла вернуться в свою ватную тишину.
— …таким образом, все движимое и недвижимое имущество, включая дом по адресу…, земельный участок…, а также все денежные средства на банковских счетах и активы, принадлежащие на момент смерти Игорю Матвеевичу Самойлову, в полном объеме передаются в собственность Благотворительного фонда «Дыши».
Слово «Дыши» повисло в стерильном воздухе кабинета. Марина медленно подняла глаза на нотариуса. Ромбики на ковре расплылись.
— Что? — ее собственный голос прозвучал чужим, скрипучим.
— Фонду «Дыши», — терпеливо повторил Белозеров, словно объяснял что-то ребенку. — Фонд помощи детям с редкими орфанными заболеваниями дыхательной системы. Здесь указаны все реквизиты.
— А я? — вырвалось у нее. Вопрос был глупый, унизительный.
Нотариус кашлянул в кулак, отвел взгляд.
— В завещании ваше имя не упоминается, Марина Викторовна. Я сожалею.
Мир не рухнул. Он просто стал плоским, как лист бумаги. Она сидела, глядя на свои руки, лежащие на коленях, и не чувствовала их.
20 лет жизни, дом, в котором она вила гнездо, каждая чашка, каждая занавеска. Деньги, которые были общими.
Всё ушло не ей. Не родственникам, которых у Игоря почти не было. А какому-то Фонду помощи больным детям.
Это было не просто предательство. Это была изощренная, холодная пощечина с того света. Он не просто оставил её ни с чем.
Он откупился от их общей трагедии, от памяти их сына, бросив все состояние в топку благотворительности, как будто это могло что-то исправить. Как будто это могло заглушить крик их мертвого мальчика.
Она вышла из конторы, не помня, как попрощалась. Ветер на улице бил в лицо, но она его не чувствовала. Она чувствовала только тонкий, острый порез где-то внутри. Бумажный порез от завещания, который кровоточил пустотой.
Завещание не пощёчина
Первые дни были адом. Ярость сменялась отчаянием, отчаяние — звенящей пустотой. Она ходила по дому, который ей больше не принадлежал, и трогала вещи, которые скоро заберут чужие люди.
Она хотела ненавидеть Игоря, но не могла. Ненависть требовала сил, а у нее их не было. Остался только один вопрос, который бился в висках, как пойманная птица: почему?
Марина снова вошла в его кабинет. На этот раз не как испуганная тень, а как следователь. Она должна была найти ответ. Она перебирала его бумаги, счета, выписки. Но ничего, все было чисто, аккуратно. Игорь всегда был педантом.
И тут, в нижнем ящике стола, под стопкой старых научных журналов, Марина нашла то, что искала, дневник мужа и в нём предсмертную записку. Ещё она нашла тонкую папку с одним единственным документом.
Свидетельство о регистрации некоммерческой организации Благотворительный фонд «Дыши». Учредитель и основной спонсор — Самойлов Игорь Матвеевич. Дата регистрации — шесть лет назад, через два месяца после смерти Лёшки.
Сердце пропустило удар, а потом заколотилось часто-часто, отдавая в горле. Муж создал этот фонд. Он годами вливал в него деньги, о которых она даже не подозревала.
Муж жил двойной жизнью. Одна — здесь, в тихом склепе их дома. Другая — там, где он был спасителем, меценатом, борцом.
Под свидетельством лежал ключ, маленький, от сейфовой ячейки. И записка, написанная его размашистым почерком: «Семён Аркадьевич, НИИ Пульмонологии. Если что.».
Семён Аркадьевич оказался молодым мужчиной с горящими глазами и нервной привычкой поправлять очки. Он встретил ее в холле института, пахнущего хлоркой и безнадежностью.
Узнав, кто она, он смутился, замялся, а потом повел ее в свой крошечный кабинет, заваленный пробирками и графиками.
— Я… я был его ассистентом, — начал он, не глядя ей в глаза. — Игорь Матвеевич… он был гением. Вы не представляете.
После… после того, что случилось с вашим сыном, он изменился. Словно внутри него что-то сломалось и одновременно включился какой-то реактор.
Семён говорил сбивчиво, но увлеченно. Он рассказывал о бессонных ночах в лаборатории, о сотнях неудачных экспериментов, о его одержимости. Игорь не просто финансировал исследования.
Он возглавлял их. Он искал лекарство. Лекарство от той самой проклятой генетической мутации, что забрала у них Лёшку.
— Он не хотел вам говорить, — Семён наконец посмотрел на нее. — Боялся давать ложную надежду. А потом… потом боялся причинить еще большую боль.
— Какую боль? — прошептала Марина.
Семён открыл сейф в углу кабинета и достал толстую папку.
— Вот, он нашел его, лекарство. Протокол генной терапии, который блокирует дефектный белок. Он сделал это. Но сделал слишком поздно. Для Лёши, для Алексея Игоревича было слишком поздно.
Он открыл папку. На первом листе был патент. Крупными буквами было выведено название препарата: «Алексей-17».
Семнадцатая, удачная формула. Алексей.
Марина смотрела на имя их сына, напечатанное черным по белому на официальном бланке, и не могла дышать. Воздуха не было совсем.
Муж не просто создал фонд. Он не просто отдал деньги. Он потратил остаток своей жизни, шесть лет, чтобы победить ту тварь, что съела их ребенка.
Он не смог спасти своего сына, и поэтому решил спасти всех остальных. Каждого ребенка, которому поставят этот диагноз. Завещание было не пощечиной.
Это было его искупление. Его памятник Лёшке, построенный не из гранита, а из спасенных детских жизней.
Муж оставил ее не потому, что не любил. Он оставил ее, потому что не мог больше жить в прошлом. И всего себя, без остатка, вложил в будущее, в котором у других мальчиков и девочек будет шанс.
Тишина в наследство
Она вернулась домой. Дом встретил ее все той же вязкой тишиной. Но теперь она была другой. В ней больше не было обиды.
Была только оглушающая, вселенская тоска по двум мужчинам, которых она любила и потеряла.
Один умер в своей кроватке, задыхаясь. Другой — умер в тот же день, но его агония растянулась на шесть лет и закончилась патентом на чужое бессмертие.
Марина подошла к фортепиано. Она подняла крышку, смахнув ладонью серую пыль. Пальцы сами легли на клавиши. Она не играла много лет, все забыла.
Марина просто нажала одну клавишу. И низкая, гулкая нота До поплыла по комнате, нарушая застоявшийся покой. Потом нажала еще одну ноту Ми, потом еще ноту Соль.
Это не была мелодия. Это были просто звуки. Первые живые звуки в этом доме за долгие годы.
Она не знала, что будет делать. Куда пойдет, когда представители фонда придут описывать имущество. Но впервые за много лет она почувствовала не пустоту, а что-то другое, странное, горькое, но не безнадежное чувство.
Игорь оставил ей нечто большее, чем дом и деньги. Он оставил ей свое прощение и свое прощание.
Муж оставил ей право выбора: остаться в склепе с призраками или выйти на улицу и попытаться снова научиться дышать.
Она нажала ещё одну клавишу. Нота повисла в воздухе, смешиваясь с запахом увядших лилий и пыли.
Ее наследство, не дом, не деньги, а эта оглушительная тишина после и право на свой собственный, первый, пусть и фальшивый, аккорд.
История получилась эмоциональной. Буду рада вашим лайкам, комментариям и подписке на канал.