Катя стояла у зеркала в ванной, вглядываясь в своё отражение. Плоский живот, на котором ещё не было и намёка на будущие изменения. Но внутри уже жила новая жизнь — крошечная, беззащитная, меняющая всё. Две полоски на тесте лежали на краю раковины, как приговор.
Она представила, как скажет матери. Не вопрос «что делать?» — Катя твёрдо знала, что будет рожать. А просто... сообщит. Как факт. И от этой мысли по коже побежали мурашки.
Её мама, Людмила Петровна, директор успешной консалтинговой компании, не признавала фактов, которые не вписывались в её планы. А незапланированная беременность одинокой дочери — это был не факт. Это был провал. Чёрная метка на безупречной биографии образцовой семьи.
Звонок матери раздался сам, как будто она почуяла неладное.
— Екатерина, — голос был ровным, без приветствия. — Завтра в семь утра быть у офиса. Поедешь со мной на встречу с немецкими партнёрами. Переведешь.
— Мам, я не могу, — Катя сглотнула ком в горле. — У меня... дела.
— Какие дела? — Людмила Петровна изобразила лёгкое удивление. — Твой фриланс может подождать. Это серьёзные люди. Нужно показать уровень.
Катя закрыла глаза. Ей было тридцать пять, а ощущение — будто пятнадцать, и она снова получила двойку в дневнике.
— Мам, я беременна.
Тишина. Такая густая, что в ушах зазвенело. Катя слышала, как на том конце провода ровно гудит дорогая оргтехника.
— Как беременна? — наконец прозвучало. Без эмоций. Как если бы она спросила «как проехать к вокзалу?»
— Обычным образом. Три месяца.
— Отец? — вопрос прозвучал как удар хлыстом.
— Не имеет значения.
— Имеет! — голос впервые сорвался. — Екатерина, ты в своём уме? Три месяца скрывала? Думала, рассосётся?
— Я не скрывала. Я принимала решение.
Следующая пауза была заполнена звуком открывающегося бардачка, звяканьем бутылочки с таблетками.
— Слушай внимательно, — слова посыпались быстро, отточенные. — Завтра же записываетесь в клинику. Я решу вопрос. Никто не узнает. Через месяц поедешь в командировку в Берлин. Вернёшься как ни в чём не бывало.
Катя смотрела на свои пальцы, вцепившиеся в край раковины. Белые, холодные.
— Я рожаю, мама.
— Ты уничтожишь свою жизнь! — крик прозвучал оглушительно. — Ты думала о карьере? О репутации? Что скажут люди?!
— Я думала о том, — тихо, но чётко сказала Катя, — что хочу этого ребёнка. И что я не позволю ему бояться меня так, как я боюсь тебя.
Она положила трубку. Руки дрожали. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу кипел чужой город, жили чужие жизни. А её собственная жизнь только что раскололась на «до» и «после».
Она не слышала, как прошло время. В дверь позвонили. Настойчиво, властно. Катя посмотрела в глазок. За дверью стояла Людмила Петровна. Без макияжа, в помятом халате, наброшенном на вечернее платье. В руках она сжимала маленькую, потрёпанную коробку.
Катя медленно открыла дверь.
— Я... не могла не приехать, — голос матери был чужим, надтреснутым. Она протянула коробку. — Держи.
В коробке лежали крошечные вязаные пинетки. Нелепого розового цвета, кривые, с торчащими нитками.
— Я их... тебе вязала, — Людмила Петровна смотрела куда-то мимо Кати. — Когда ты ушла от того адвоката... Думала, может... — она не закончила, махнув рукой.
Катя взяла пинетки. Они были ужасными. И самыми красивыми на свете. Она подняла глаза на мать и впервые увидела не железную леди, а просто женщину. Уставшую. Напуганную. Одинокую.
— Заходи, — тихо сказала Катя. — Чай будешь?
Людмила Петровна кивнула, не в силах вымолвить слово. И переступила порог.
Конец первой части.