Введение: Две реальности
В начале XX века для черкесов, как и для всех народов Российской Империи, мир рухнул и начал строиться заново. На смену имперской логике пришла советская — радикальная, мессианская, обещавшая светлое будущее и требовавшая тотальный разрыв с прошлым. В этом котле исторических трансформаций оказалось зажато целое поколение — дети глубоко верующих мусульман, которым предстояло стать первыми советскими гражданами.
Это история не просто о смене политического строя. Это история о глубочайшем психологическом и культурном разломе, груз последствий которого до сих пор несут в себе черкесские семьи.
Мир, который ушел. Поколение «знающих»
До революции ислам был не просто религией для черкесов — он был стержнем идентичности, этическим и правовым кодексом, определявшим смысл жизни. Поколение прадедов — это были «практикующие мусульмане, обладающие знанием» ('алямы или просто уважаемые хаджи).
- Имена как завет: Наречение детей именами пророков (Адам, Магамет, Махмуд, Гисса, Мос, Исмаил, Ибрагим, Юсуф, Юнус, Даут ...), сподвижников или красивых имен с исламской семантикой (Умар, Хамзет, Абубачир, Алий, Газий, Абдуллах, Маджид, Ращид, Гафур, Зулькарин, Рамазан, Хусен, Ахмед, Сагид, Хазрет, Галим, Хамид, Раджеб, Щамсет, Малайчет, Аминет, Сафиет, Асиет, Мерем ... ) было не просто традицией. Это был акт благословения, вкладывание в ребенка сакральной связи с уммой (мировой общиной мусульман) и надежды на его благочестивую судьбу.
- Символы веры: Фигуры муллы, эфенди, 'алима были не «отдельными священнослужителями», а неотъемлемой частью социальной ткани. Они были носителями не только религиозного, но и исторического, культурного знания, писали арабской графикой (которая была основой черкесской письменности), легитимировали ключевые события жизни: рождение, свадьбу, смерть.
Этот мир был целостным, осмысленным и укорененным в традиции.
Рождение «нового человека». Советский проект
Советская власть с самого начала объявила религию «опиумом для народа» и своим прямым врагом. Для национальных окраин, в том числе для Черкесии, это вылилось в тотальный проект по созданию «новой исторической общности — советского народа».
- Государство как семья: Создавались детские сады, школы-интернаты, пионерские лагеря. Здесь ребенок получал не только образование, но и новую систему ценностей: коллективизм, интернационализм, научный атеизм. Его учили, что главное — это Родина (СССР), партия и товарищ Сталин.
- Язык и письменность: Арабская графика, связывавшая черкесов с исламским миром, была заменена сначала на латиницу, а затем на кириллицу. Это был не просто технический акт, а акт культурного переподчинения. Разрыв с письменным наследием предков был мгновенным и тотальным.
- Новые ритуалы: Октябрины, комсомольские свадьбы, гражданские панихиды вытесняли традиционные обряды, наполненные религиозным смыслом. Новые герои — красноармейцы, летчики, стахановцы — заменили собой героев нартского эпоса и исторических личностей.
Поколение разлома. Невыносимая тяжесть выбора
И вот между этими двумя мирами — домашним, теплым, но «отсталым» миром родителей, и публичным, прогрессивным, но бездушным миром государства — оказалось то самое поколение.
Они были детьми своих отцов и матерей, которые шептали молитвы, соблюдали посты и с надеждой смотрели на них. Но они же были пионерами и комсомольцами, которым в школе и на собраниях твердили: «Ваши родители живут в темноте и невежестве, они молятся несуществующему богу, а их муллы — паразиты и враги народа».
Возник чудовищный когнитивный диссонанс, который породил несколько стратегий выживания:
- Внутренний раскол: Вне дома — активная советская жизнь, отрицание религии. Дома — почтительное, но отстраненное отношение к вере родителей. Язык, манеры, мысли — раздваивались.
- Стыд и отрицание: Общая оценка прошлого как «дикого» и «отсталого» была спасительной. Проще было согласиться с тем, что твои предки были глупы, чем постоянно оправдывать их перед системой. Эта оценка распространялась и на близких: «Моя мама хорошая, но она ничего не понимает, верит в сказки».
- Частное осуждение: Чтобы спасти общий образ своего народа, вину перекладывали на конкретных носителей религии. Мулла из уважаемого человека превращался в частном дискурсе в «лодыря», «недотепку», «спекулянта», который «одурманивает народ». Это был способ дистанцироваться от религии, не оскорбляя напрямую своих родителей.
Психологический груз этого поколения был невыносимым:
- Осознанное или подсознательное чувство вины: Отдаление и фактическое отречение от религиозных родителей и предков.
- Экзистенциальное одиночество: Они не принадлежали до конца ни миру предков, который был обесценен, ни новому советскому миру, который требовал от них отречься от своей сути.
- Потеря ориентиров: Что правильно? Следовать наставлениям богобоязненного отца, или строить атеистический мир, как учит школа? Ответ диктовало новое государство.
Черкесский контекст. Двойное бремя
Для черкесов этот разлом был особенно болезненным по двум причинам:
- Свежая историческая травма: Религия и традиция (адыгэ хабзэ) были тем, что спаяло народ, помогло ему выжить и сохранить лицо после катастрофы XIX века. И вот теперь этот каркас объявляли враждебным.
- Адыгэ Хабзэ vs. Ислам: Светская национальная интеллигенция ухватилась за этический кодекс Адыгэ Хабзэ, стремясь отделить его от ислама и таким образом сохранить национальную идентичность. Подчеркивалось, что Хабзэ — это прогрессивная светская традиция, а ислам — чуждый привнесенный элемент. Это создавало дополнительную путаницу в умах: можно ли быть «настоящим черкесом», не будучи мусульманином? "Побойся Аллаха" сменилось на "Будь Адыгом".
Эхо разлома в современности
Распад СССР не отменил последствий того трагического раскола. И психологический груз поколения «советских детей» никуда не делся. Он проявляется в:
- Сложностях с религиозной самоидентификацией у людей среднего и старшего возраста.
- Семейных историях, где тема веры и советского прошлого до сих пор является болезненной.
- Внутреннем конфликте между уважением к предкам, пережившим советскую эпоху, и пониманием, что их мировоззрение было во многом сломлено.
Понимание этой драмы — ключ к пониманию многих современных процессов. Это не просто история о смене идеологий. Это история о том, как целый народ пережил попытку духовного разлома, и о том, как его дети, разорванные между долгом и верой, любовью и стыдом, несли на своих плечах тяжесть морального выбора.