Район Шаболовки в Москве называли «витринным» — здесь шла массовая застройка в стиле конструктивизма, был экспериментальный роддом. Место считалось образцовым и символизировало новую историю молодого советского государства. Но здесь же издревле находился один из старейших некрополей столицы. Как ни странно, но и он стал особым символом обновлений при советской власти.
На тринадцати гектарах — более двухсот тысяч захоронений. Поэты и учёные, разведчики и лётчики, герои и преступники. Есть легенда, что здесь же лежат даже прототипы булгаковских героев «Мастера и Маргариты».
Колумбарий Донского кладбища встроен в стены храма — бывшего крематория. В нишах замурованы урны с прахом. Каждая — отдельная история, иногда забытая.
Богослужения в прилегающем храме Серафима Саровского и Анны Кашинской возобновились в 1990-е. До этого, с 1926 года, здесь сжигали тела.
Донской монастырь был не самым богатым, и чтобы поправить своё материальное положение, здесь и задумали построить этот храм. Дело в том, что в усыпальницах на Руси — в церквях и храмах — хоронили только самых значимых людей: святых, представителей царской крови. Поэтому понятно, что насельники Донского монастыря рассчитывали на доход, устроив здесь усыпальницы.
Нижний этаж для захоронений спроектировали по примеру древних христианских катакомб в Риме. В стенах должны были сделать ниши, уходившие перпендикулярно общей стене нижнего церковного зала. Это — более четырёхсот таких, как бы, капсул, где должны были почивать останки людей, которые могли позволить себе столь привилегированное место захоронения.
Поскольку в нижнем храме была особая атмосфера, особый уровень влажности, решили не делать там обычный деревянный иконостас. В знаменитой мастерской Кузнецова заказали фаянсовый иконостас из белого фаянса с золотыми накладками. Это была очень красивая криптоцерковь, полуподземный храм с нишевыми захоронениями.
Это могло полностью изменить культуру захоронений в России, но Синод четыре года сомневался, прежде чем дать разрешение. Вскоре грянула революция, храм закрыли, а в середине 1920-х здание было передано под крематорий.
Впервые о необходимости крематория в молодой советской России заговорили ещё во время Гражданской войны, когда в Москве наступил похоронный коллапс. Много умерших людей, а хоронить их было некому. Они лежали в мертвецких — тогда слова «морг» ещё не употребляли. Один из первых указов Ленина и Троцкого как раз и касался того, что стране необходим крематорий.
К концу XIX века развивается секуляризация общества, становится всё больше людей, отходящих от религии. Идёт промышленный переворот, растут большие города, всё больше людей стекаются в них. Кладбищ не хватает — это раз. А во-вторых, развивается гигиенистика, становится понятно, что если не хоронить слишком часто, если подвергать тела кремации, процент распространения эпидемий заметно снижается.
Крематорий стал символом новой концепции смерти. Ещё до появления крематория в Москве по стране начинается масштабная пиар-кампания по продвижению нового формата погребения. Архитектор Гвидо Бартель — один из её главных идеологов. Он устраивает выставки, где демонстрирует… эстетику кремации.
Грязные, захламлённые кладбища противопоставляются ухоженным европейским крематориям. Кремация должна была стать символом новой, прогрессивной страны — такой, в которой даже смерть подчиняется порядку.
Показывали разницу: красивые европейские крематории и совершенно грязные, неаккуратные российские кладбища — рассадники эпидемий. Впервые довольно активно обсуждалась смерть. И не только обсуждалась — её ещё и показывали: как разлагается тело, как оно выглядит в тех или иных условиях. Люди, для которых раньше смерть была сакральной и страшной, вдруг увидели, что может быть по-другому.
Для многих членов партии вопрос кремации был принципиальным. Известно, что Михаил Калинин торопил создание московского крематория и говорил, что боится не дожить до момента, когда тот будет построен, — боялся, что его не кремируют, а положат в землю.
Итак, власть призывает членов партии завещать свои тела на кремацию. Только вот сжигать их негде. Денег на дорогое строительство в Москве не было. А крематорий, который соорудили в Петрограде, так и не заработал как следует.
В конкурсе на создание первого крематория в Москве победил проект архитектора Осипова — не потому, что лучший, а потому, что экономичный. Переделать храм в крематорий оказалось дешевле, чем строить здание с нуля.
В центре зала был небольшой подиум — лифт, подъёмное устройство. Для того времени всякие лифты-подъёмники были технической новинкой. Этажом ниже установили печи. Их специально заказали в Германии, где тогда создавались самые передовые кремационные технологии. Та же фирма через несколько лет будет оборудовать камеры для сжигания в немецких концентрационных лагерях.
Работа крематория — сложный технологический процесс. Нужен был человек, который мог взять всё хозяйство под контроль: технически грамотный и исполнительный. Таковым стал Пётр Нестеренко — первый директор московского крематория.
Пётр Нестеренко — мелкопоместный дворянин. Он хотел стать воздухоплавателем. Служил в разных отрядах, естественно, белогвардейских. В 1920 году через Константинополь эмигрировал в Европу. В эмиграции бывший белый офицер, как и многие, зарабатывал на жизнь, работая в такси.
Необходимость в технических специалистах, которую испытывала молодая советская власть, сделала возможной его головокружительную карьеру. Есть версия, что это стало возможно благодаря сотрудничеству Нестеренко с внешней разведкой Советской России. Он был внедрён в офицерские эмигрантские организации, собирал информацию. Благодаря этому он получил, наконец, советский паспорт.
А ещё, когда во время Гражданской войны он летал над полями, он видел, сколько лежит трупов, которых некому хоронить. Над ними стоял тот самый тошнотворно-сладковатый запах, который он запомнил на всю жизнь.
Кремация занимала примерно час–полтора, хотя многое зависело и от массы тела. Но люди не спешили сжигать своих родных в «огне прогресса». Чтобы как-то продвинуть новую форму прощания, было создано Общество друзей кремации. Они занимались просветительством, организовывали экскурсии в крематорий и даже продавали билеты на кремацию. Смерть — не повод для скорби.
Билет стоил порядка пятидесяти копеек. И это внезапно стало пользоваться такой популярностью, что толпы туристов повалили на эти экскурсии. Уже в 1928 году члены общества, сотрудники крематория начали обсуждать, что надо как-то регулировать экскурсионную деятельность.
Родственники приходят проститься с близким, могут посмотреть, как сжигали тело их родственника. И здесь же видят толпу пионеров, комсомольцев, которые заходят гурьбой, как на спектакль. Естественно, посыпались жалобы в Моссовет: «Что это за безобразие? Мы пришли хоронить нашего деда, а тут комсомольцы и пионеры галдят».
Зал прощания был устроен как театр: бархат, колонны. В зоне амвона была вмонтирована специальная платформа, по которой гроб с телом умершего медленно уходил вниз. При желании можно было заказать отпевание с батюшкой. Правда, к 1932 году священника в крематории запрашивали всего четыре раза. Зато большой популярностью пользовался орган.
В те годы в районе Лефортово находилась лютеранская церковь. Когда её здание передали одному из институтов, встал вопрос, куда деть орган. Новый крематорий принял его, и орган пользовался огромной популярностью.
Станиславский, Булгаков, Островский были кремированы здесь. Как и Маяковский, на похоронах которого в апреле 1930 года зал крематория был переполнен. Кремация превращалась в культурное событие. Особый символ — металлический венок от рабочих московских заводов: молоты, маховики, шестерни. На нём надпись: «Железному поэту — железный венок».
Хоронят в храме венок из живых цветов — хоронят в крематории венок из спаянных металлических шестерёнок. Это была революционная культура конца 1920-х — начала 1930-х годов.
Лиля Брик и ещё несколько человек из окружения пролетарского поэта получили возможность через стекло наблюдать, как Маяковский превращался в пепел.
Урна с прахом выдавалась позже — обычно через несколько дней, потому что для работы с прахом требовалась дополнительная подготовка. Угольные печи всё равно были не такими мощными, как электрические, из-за чего часть костей не перемалывалась до единой пылевой массы.
Дизайн урн был продуман до мелочей и отсылал к ампиру или к античности. Это был не просто сосуд для праха, а идеологически выверенный артефакт.
В 1930-е кремация стоила от 45 до 100 рублей — в зависимости от «пакета» услуг. В эти суммы входили зал прощания, музыка, урна. Из-за дороговизны обслуживания крематория традиционное погребение иногда обходилось дешевле. Бесплатно сжигали разве что неопознанные тела.
Так, в 1932 году было кремировано порядка восьми тысяч человек, и половину из них составляли те, кто добровольно выбрал кремацию (или чьи родственники сделали такой выбор). Остальные 50 % — это так называемая административная кремация: неучтённые тела из моргов.
Но уже к 1937 году количество таких неучтённых тел стало расти в геометрической прогрессии. Кремация превращалась не просто в ритуал — а в инструмент бесшумной утилизации неугодных людей.
У органов госбезопасности всегда была проблема: как утилизировать тела жертв политических репрессий и тайных расправ. Большая часть людей, проходивших по политическим делам 1920–1930-х годов, не осуждалась обычным порядком. По существовавшим директивам тела не выдавали, места захоронений засекречивали. Особенно это касалось периода Большого террора: тогда скрывали не только место казни, но и сам её факт.
Считалось, что у приговорённых к высшей мере наказания не должно быть могил.
…В конце 1980-х Александр Михайлов возглавлял первую в СССР пресс-службу московского управления КГБ. Тогда он получил задание от начальства заняться поиском захоронений жертв террора. Но где их искать?
Однажды в архиве нашли уникальный том — расстрельные списки с приказами о приведении приговоров в исполнение. Иногда к ним прилагались короткие приписки на клочках бумаги: «Директору такого-то кладбища. Принять для захоронения столько-то трупов». Так следы массовых казней привели к московскому крематорию.
Василий Блохин работал в кожаном фартуке, чтобы не забрызгать кровью одежду, — казнил около 15 000 человек. В 1930-е он курировал работу административно-хозяйственного управления НКВД. Например, семья Иванова расстреляна — а мебель и ценности остались. Куда их? Этим занималось АХУ.
Блохину приходило предписание: собрать спецгруппу и поехать, к примеру, в Бутырку. В спецгруппе — Алексей Окунев, который звонил Нестеренко, предупреждая о скорой транспортировке трупов на сожжение. Приезжал грузовик, где лежали завернутые в брезент тела.
Только за один день самого конца декабря в Москве был приведён в исполнение приговор в отношении 450 человек.
Иногда в документах появляется важная оговорка: сотрудник НКВД, привозивший тела казнённых в Донской крематорий, писал, что, скажем, из привезённых тел столько-то кремировали, а столько-то похоронили в яме. Это значит, что рядом с Донским крематорием, на территории некрополя, существуют ямы, в которых лежат останки людей, которых, видимо, не смогли кремировать из-за технических ограничений.
В начале 1990-х Александр Михайлов нашёл эти захоронения на Бутовском полигоне. Официально — стрельбище НКВД на южной окраине Москвы. Неофициально — тайная братская могила на десятки тысяч человек.
Там приводили приговоры в исполнение. Для местных жителей всё имитировалось под полигон, обычные стрельбы, учения. Потом ямы закапывали, а сверху сажали, к примеру, клубнику. «Клубника была огромная», — вспоминали.
Есть и альтернативная версия: прах выбрасывался в общую кучу, а потом его забирали и развозили по участкам ведомственных совхозов НКВД — Коммунарка, Бутово, Суханово. Этот пепел использовали как удобрение.
В начале 1990-х вскрылась ещё одна локация — прямо на территории бывшей дачи главы НКВД Генриха Ягоды. Здесь, за высоким забором, расстреливали уже самих сотрудников НКВД. Их тоже закапывали в лесу, а когда могилы проседали, сверху клали брёвна, опять засыпали землёй — такая «рекультивация» земли.
Нестеренко тоже находился на крючке. Он не мог позволить себе отказаться от предложений соответствующих структур. Всего через сутки после объявления войны в Москве арестовали больше тысячи человек — потенциальных шпионов, диверсантов, «врагов народа». Среди них — Пётр Нестеренко, директор Донского крематория.
Нестеренко обвиняли в измене Родине, шпионаже и подготовке теракта против советского руководства. Уголовное дело первого директора крематория засекречено. В открытый доступ попали лишь отдельные фрагменты допросов. Нестеренко сообщал, что выносил в вёдрах прах тех, кого должен был кремировать по предписаниям ОГПУ или НКВД, и сбрасывал его в особых местах, о которых знал только он.
В основном это были лица «первого уровня»: Каменев, Зиновьев, Бухарин, Рыков, Тухачевский, Блюхер, Якир. Все они проходили через Военную коллегию Верховного суда, после приведения приговора в исполнение их тела кремировали — и их прах где-то там, в этих безымянных слоях земли.
По официальным данным, Пётр Нестеренко находился в тюрьме в Саратове. Как специалист он уже был не нужен — к тому времени появилось достаточное число людей, обученных работе с печами. Он проработал 14 лет — и после этого сотрудники уже могли обходиться без него.
Смертный приговор Нестеренко был приведён в исполнение в августе 1942 года. Место его захоронения неизвестно. Трагически закончилась судьба и других идеологов кремации.
Гвидо Бартеля, убеждённого сторонника кремации, репрессировали в 1937 году. Его сослали в Казахстан, где он и умер, захороненный в безымянной яме. Бориса Каплуна, директора первого советского крематория в Ленинграде, расстреляли в Москве. Он много говорил о кремации, мечтал, чтобы его тело тоже предали огненному погребению. Но в тот момент крематорий не принимал тела казнённых, и останки Каплуна лежат в Коммунарке.
История, как и печи крематория, не делала различий. Огонь уравнивал всех. Их пепел ложился в одну землю. Иногда — в одну яму.
В 1970-е годы Москва сильно изменилась. Донское кладбище оказалось уже не на окраине, а в центре привилегированного жилого района. Дышать дымом из труб «фабрики смерти» и наблюдать пепел на своих балконах местные жители больше не хотели.
В середине 1980-х печи первого московского крематория заглушили навсегда.
Наше видео о ночных тайнах московского крематория здесь
📕Подпишитесь на Лекторий Dостоевский:
📚YouTube: https://www.youtube.com/channel/UCtsCAuG4sK9had2F-nnUfyA
📚 VK: https://vk.com/lectorydostoevsky
📚 OK: https://ok.ru/dostoevsky.lectory
📚Rutube: https://rutube.ru/channel/23630029/
📚Telegram: https://t.me/dostoevsky_fm_dostoverno
📚 Наш сайт: https://dostoverno.ru/