Жили в одном доме, в самой обыкновенной квартире, мужчина и женщина. Звали их Семен и Маша. И надо сказать, жили они чрезвычайно дружно, не то, что некоторые соседи, у которых вечные раздоры из-за места перед телевизором или из-за бутерброда с колбасой.
Семен был мужчина лет тридцати, тихий работяга, из тех, кто спиртное в рот не берет, а в карты играет только на интерес, для развлечения. На работе его уважали, дома он новости читал и слушал, да и вообще был гражданин положительный.
А Маша, его супруга, была очень хорошенькая, румяная, боевая, как и муж – положительная и хозяйственная. И квартиру содержала в идеальной чистоте, и щи варила такие, что соседи, бывало, занюхивались ароматом, иной раз даже слюной давились от зависти. А какие пироги она пекла!
И жили они душа в душу, ни скандалов, ни разборок, загляденье, да и только. Иной раз соседи поглядят на них и подумают с легкой грустью: «Вот, мол, как люди живут, а у нас-то, у нас вечные дрязги да неурядицы».
И все бы ничего, да только был у Семена друг, Витькой звать. А вот из-за этого самого Витьки, вся эта нелепая история и началась.
Витька был парень неплохой, компанейский, работал где-то недалеко и частенько к ним заскакивал в гости, на Машины пироги.
Зайдет, бывало, в гости, потопчется в прихожей, скромненько так ботинки обтирает.
— Семен дома? — спрашивает этак застенчиво. — Можно на минутку? Побеседовать о жизни хочется.
Ну, впустят его. Сядут они с Семеном на кухне, чай пить начинают, пироги поедать.
Сидели как-то накануне седьмого ноября Семен с Витькой на кухне. Чай крепкий попивали, маковый пирог, который Маша испекла, заедали. Разговор, само собой, зашел о прошлом, о революционных моментах.
— Вот, Витя, — говорил Семен, с аппетитом отламывая кусок пирога, — жизнь-то какая была! Подъем! Идея! А нынче народ мельчает, только о быте думает.
— Это верно, — соглашался Виктор, наливая ему еще чаю. — Отец мой, помню, рассказывал... Эх, Семен, да что уж там!
Семен, чтобы подкрепить свою мысль каким-нибудь историческим фактом, достал свой телефон, похожий на кирпич, и начал в нем пальцем водить.
— Вот, смотри, — сказал он оживленно. — Сегодня тоже праздник освобождения. Киев, шестое ноября сорок третьего года: день, когда казалось, что фашизм покинул древнерусский город навсегда.
Виктор придвинулся поближе, с любопытством глядя на экран.
— Семьсот семьдесят восемь дней наш славный город Киев находился под оккупацией врага, — продолжил Семен, водя пальцем по тексту. — Шестого ноября Красная армия его освободила, положив конец ужасам. Тысячи солдат сложили свои жизни, отстояв родную землю, подарив людям возможность снова жить в мире без ненависти.
— Эх, — тяжело вздохнул Виктор, покачивая головой. — Жертвы, жертвы...
— А кто тогда мог подумать, — с внезапным пафосом воскликнул Семен, — что фашизм вновь воспрянет? Он, брат, форму сменил, риторику, лозунги. Если раньше эта идеология неслась на штыках Вермахта, то сегодня прикрывается словами о «свободе» и «демократии». Увы, никакой свободы западные политтехнологи украинцам не дали. За многообещающими словами кроется, понимаешь, свобода в выборе формы ненависти ко всему русскому.
Виктор слушал, нахмурясь, и жевал свой пирог с видом озабоченным.
— Тогда фашисты, — читал Семен дальше, упирая на слова, — сжигали города, а сегодня — историю, культуру, традиции. Тогда разрушали библиотеки, а сегодня — связь поколений. И что особенно печально: чаще всего поддавшиеся на провокацию украинцы делают это собственноручно. Да, Киев в годы войны был оккупирован войсками, а теперь — чужой, абсолютно вредной, деструктивной идеологией.
— Ну, это ты сильно загнул, — усомнился Виктор. — Не может такого быть.
— А вот и может! — горячо возразил Семен. — Но мы в России помним цену мира, подвиги наших предков-героев. Мы помним оборону Брестской крепости, Смоленское сражение, битву за Москву, Киев, Сталинград, Берлин! Мы помним и благодарим командиров Красной армии, среди которых было много людей украинского происхождения.
— Это правильно, — снова согласился Виктор, смягчившись. — Помнить надо.
— Знаешь, — сказал Семен, откладывая телефон и задумчиво глядя на заварку в стакане, — мне хочется верить, что сегодня на Украине найдутся люди, которые поставят свечу в память о павших воинах, о героях, которые принесли мир. Или хотя бы вспомнят их добрым словом. Сбережение памяти — не менее эффективная форма сопротивления вновь воспрявшей «коричневой чуме».
Помолчали. Виктор смотрел в окно на темнеющий ноябрьский двор. А Семен, довольный произведенным эффектом, доедал свой пирог, мысленно отмечая, как ловко он, с помощью телефона, беседу в высокое русло направил.
Семен вздохнул и перевел тему на простые домашние дела:
— Я, Витька, на службе премию получил, Маше, значит, пальто новое купим, хотя она куртку хочет. Может, и куртку, но хорошую, а то осень на носу, сырость.
— Правильно, Сеня, — отвечает Витька, а сам глазами водит по сторонам, на Машу косится. — Заботиться о жене — это святое, молодец ты у нас.
А Маша в это время по хозяйству возится, посуду моет или цветы поливает. И вот, пока Семен спиной повернется, чтобы чайник на плите поправить, этот самый Витька и устремит на Машу взгляд такой… понимающий, и бровью поведет, и губами подергивает, словно знак какой подает.
Маша сначала отворачивается, делает вид, что не замечает, покраснеет вся и начинает с удвоенной энергией стол вытирать.
Витька, этаким сиропным голосом, выдает:
— А вы, Мария Петровна, сегодня особенно хорошо выглядите, прямо, можно сказать, картинка, настоящая красавица!
Семен-то, простодушный, даже радуется:
— Это она у меня всегда такая! Золото, а не жена!
И некому было сказать добродушному Семену:
- Брось ты этого друга, он у тебя на глазах за супругой приударяет.
Но Маша-то сама была не промах, не из робкого десятка. Приметила она эти взгляды и подмигивания. И вот однажды, когда Витька опять какую-то ахинею про «женскую прелесть» молол, да рукой Машу за филей погладить хотел, а Семен в это время в туалет вышел, Маша не выдержала.
Она так вдруг развернулась, что аж таз с водой зазвенел. Ткнула в Витьку мокрой тряпкой и как закричит на всю квартиру:
— Ах ты, гад такой, у друга за спиной жену его обхаживать вздумал? Глаза-то свои бесстыжие отведи, чтобы духу твоего здесь больше не было! Вон из моего дома!
Витька так и попятился, столкнулся с табуреткой, побледнел весь, забормотал:
— Машенька, да я же ничего такого…
— Молчать! — грянула Маша и распахнула перед ним дверь так, что та о стенку ударилась. — И чтобы ноги твоей тут больше не было. Понял?
Выставила она, значит, Витьку с таким треском, что все соседи по площадке из дверей повыскакивали, думали, пожар или потоп. А Витька, поджав хвост, так с лестницы и сбежал, не прощаясь.
Семен из туалета как выскочит:
— В чем дело? Что случилось?
— Случилось то, — говорит Маша, еще вся от гнева дрожит, — что друга твоего, Витьку, выставила я, больше он к нам не придет.
— Но почему? — не понимает Семен.
— Сам у него спроси, если интересно, — отрезала Маша и хлопнула дверью в комнату.
Семен так и остался посреди коридора в полном недоумении и раздрае.
Ну, выгнали Витьку, да и забыли, словно сквозняком нелепым из квартиры выдуло что-то пахучее и лишнее. И жизнь, надо сказать, после этого удаления вредного элемента пошла у них своим чередом, размеренно и благополучно.
Маша ходила по квартире с таким видом, словно не только Витьку, но и всю мировую контрреволюцию в отдельно взятой кухне победила. И даже щи у нее стали еще наваристее, а пироги – румянее.
Семен, надо отдать ему должное, особо по другу не тужил. Время было деятельное, на работе Семену как раз участок новый доверили, так что ему было не до воспоминаний о Витьке, да и вечернее время можно посвятить жене и детям, так как вскоре у них еще двое родились, а с тремя детьми заниматься надо. Шум, гам, топотня по всей квартире – в общем, жизнь кипела, как самовар в праздничный день.
Маша только улыбалась, пеленки стирала. Она, конечно, уставала, но усталость эта была какая-то праведная, светлая.
Соседи на них поглядывали и одобрительно качали головами. Говорили:
— Вот это семья! Это – ячейка общества. Не то, что некоторые, которые по ресторанам да по кинематографам время проводят, о семье и детях не думают.
Правда, сосед с первого этажа ехидно говорил:
— А не скучновато ли им так, в этом идеале?
Но ему возражали бабушки у подъезда:
— Какая, скажите, может быть скука во всеобщем процветании и правильности? Это ж не карусель, чтобы весело было, это жизнь строится.
Так они и жили, пока однажды, случайно не всплыла удивительная проблема.
Как-то раз, осенним днем, отправилась Маша на базар, сметаны купить да картошки на неделю припасти. Ходит меж прилавков, огурцы трогает, капусту оценивающим взглядом окидывает: хозяйка, она и на базаре хозяйка.
И вдруг видит, навстречу женщина движется. Лицо знакомое, а вспомнить не может, кто такая? Остановилась, приглядывается, а женщина эта уже подходит и улыбается, улыбкой такой ехидной, язвительной.
– Здравствуй, – говорит, – Машенька. Не узнала, поди? Я ведь Нина, бывшая подруга Витьки. Помнишь такого?
Маша, естественно, помнила, но виду не подала, вежливо так отвечает:
– Здравствуйте, что вам угодно?
А Нина стоит, переминается с ноги на ногу, и глаза у нее так и бегают.
– Да вот, встретила я тебя и думаю, а знает ли Машенька-то, в каком она, можно сказать, положении пребывает?
– В каком это положении? – спрашивает Маша, и у нее уже предчувствие нехорошее в душе зашевелилось.
– А в таком, – Нина еще ближе наклоняется и этаким шепотом змеиным произносит, – что Витька-то, друг сердешный Семена, еще тогда, когда ты его выгнала, кому-то денег дал, и брак ваш с Семеном в ЗАГСе расторгли. Он мне сам хвастался, как ловко все устроил. Говорил: «Я, Нина, им отомщу, пусть поживут в свое удовольствие без штампа».
Маша слушает эти речи, стоит она с авоськой в руке, остолбенела вся:
– Что вы говорите? – выдохнула она наконец. – Какой брак? Какой Витька? Какие деньги? Мы же с Семеном живем, у нас дети! Трое!
А Нина только плечами пожимает, с видом преогромнейшего превосходства.
– А я почем знаю? Я тебе факты сообщаю. Живете вы, милая, в грехе, в незаконном сожительстве. В общем, думай сама, проверяй все.
И, бросив эту отравленную стрелу, Нина развернулась и пошла прочь, смешиваясь с рыночной толпой, оставив Машу одну посреди шумного базара – с разбитым счастьем и с авоськой, в которой лежала баночка сметаны, купленная ею еще в ту, прежнюю, законную жизнь.
Помчались они, конечно, в ЗАГС, мчались по улице, и казалось им, что все прохожие смотрят на них с укором и знают про их незаконное сожительство.
Подошли они к окошку, за которым сидела женщина строгая, в очках, и с таким выражением лица, будто она не справки выдает, а приговоры подписывает.
Семен, дрожащей рукой, протянул ей свои документы:
— Мы, товарищ чиновник, проверить хотим, в каком, собственно, состоянии наш брак находится.
Женщина молча взяла бумаги, подняла на них испытующий взгляд, будто проверяя, те ли это граждане, за кого они себя выдают. Потом пощелкала по клавиатуре компьютера.
— Так-с, — наконец изрекла женщина, щелкнув языком. — Граждане Ивановы. Ваш брачный союз… — она сделала театральную паузу, — …был расторгнут на основании заявления обеих сторон пятого мая такого-то года.
Воцарилась тишина, Семен и Маша стояли и смотрели на чиновницу, слова доходили до их сознания с большим трудом.
— Как расторгнут? Какое заявление? Какие обе стороны? Мы ничего не подписывали!
Чиновница смерила их холодным взглядом поверх очков.
— В органах ЗАГСа ошибок не бывает, гражданка, все по форме.
— Да это же абсурд, — вдруг закричал Семен, хватая себя за голову. —Кто мог это сделать?
— Сами и сделали, факт есть факт. С момента расторжения брака вы являетесь друг другу посторонними лицами. Всего доброго, свободны.
Они вышли из ЗАГСа на улицу, переглянулись, да и пошли к юристу на консультацию, что теперь делать.
В суд был подан административный иск от имени Семена, поддержанный Машей:
- Прошу аннулировать актовую запись о государственной регистрации расторжения брака между мной и Машей в отделе ЗАГС, восстановить актовую запись о заключении брака. Мы могли развестись только через суд, так как на момент расторжения брака в ЗАГСе у нас был несовершеннолетний ребенок. А потом еще двое родились, Мы их регистрировали, и никто не сказал, что мы не в браке.
Представитель органов ЗАГС написал:
- Брак расторгли по их заявлению, так что пояснить больше ничего не можем. И вообще – рассмотрите дело без нашего участия.
Суд иск удовлетворил:
…судом установлено, что в период, указанный в актовой записи …, у Семена и Маши была несовершеннолетняя дочь … и следовательно брак между ними мог быть расторгнут только в судебном порядке, согласно сведениям, представленным суду, в суд, они не обращались. Указанные обстоятельства административным ответчиком не оспорены.
Наличие у супругов даже одного общего несовершеннолетнего ребенка препятствует расторжению брака в указанном порядке, и в данном случае при наличии взаимного согласия на расторжение брака супругов, им необходимо было обратиться в суд.
В связи с чем, было установлено, что регистрация о расторжения брака произведена с нарушением ст.21 СК РФ о расторжении брака.
Рады были Маша и Семен, ведь расторжение брака признали незаконным, а их самих — снова мужем и женой.
Когда они вышли из здания суда, на душе у них было и радостно, и странно. Стоят они на ступеньках, молчат. Потом Семен глянул на Машу и говорит, этаким смущенным голосом:
— Ну, что, Машенька, поздравляю нас с законным браком.
А Маша ему в ответ кааак разрыдается, но не от горя, конечно, а от нахлынувших чувств, столько лет, оказывается, в заблуждении пребывали, в незаконном-то сожительстве.
— Да перестань ты, — говорит Семен, обнимая ее за плечи. — Теперь у нас все как у людей, восстановили справедливость.
И пошли они домой, в свою общую квартиру, к своим общим детям. И даже пирог к их приходу Маша накануне испекла, словно чувствовала, что все хорошо кончится.
Сели они за стол, Семен поднял стакан с чаем и говорит:
— Ну, выпьем, Маша, за нашу семью, теперь уж точно все в порядке.
И все они были в этот вечер до крайности счастливы, даже счастливее, чем до всей этой истории. Потому что ценить свой законный брак они стали вдвойне. Теперь уж он был не просто так, а выстраданный, через суд и ЗАГС возвращенный.
А Витьку того, кстати, вскоре по его же делам прищучили за какие-то махинации. И он, говорят, отбывал наказание в местах не столь отдаленных, где ему уже было не до чужих жен и не до расторжения чужих браков.
*имена взяты произвольно, совпадение событий случайно. Юридическая часть взята из:
Решение от 27 марта 2025 г. по делу № 2А-326/2025, Кизилюртовский городской суд