Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Странно в этом убеждаться, но... цифра XXV лгать неспособна. Да, мы открываем уже третий сезон публикаций меморий нашего странного рассказчика. Третий - и, к сожалению, завершающий. Когда-то, два года назад мне казалось, что Жакобовы дневники будут длиться если не вечность, то как минимум бесконечно долго... этак неопределенно, нараспев, протяжно - ооооочень дооолгооо... Все-таки десять авторских листов на ресурсе, вовсе не предназначенном для литературных чтений, - это вполне серьезный объем. Но, как оказалось, - всё весьма относительно, два года пронеслись стремительным стрижом, и вот - извольте: я вынужден уведомлять, что едва ли наш Жакоб дотянет со своими памятными заметками даже до лета. И тем не менее, с удовольствием предваряю начало заключительного сезона и радостно приветствую посленовогоднего читателя сих странных меморий: целый год не виделись!
Предыдущие главы "ДНЕВНИКОВЪ ЖАКОБА" можно прочитать, воспользовавшись нарочно для того созданным КАТАЛОГОМ АВТОРСКОЙ ПРОЗЫ "РУССКАГО РЕЗОНЕРА"
... Жизнь, казалось, для Ирины закончилась! Василий был произведен в поручики, обласкан начальством, на лбу его краснел отныне отчетливый рубец – след от солдатского удара поленом, как отметина за предательство! Он безуспешно пытался убедить сам себя, что сделал тот единственный выбор, на какой подвигала его присяга и верность долгу, но совесть как докучливый паразит пожирала его изнутри, услужливо вызывая в памяти лица погибших товарищей и других, еще живых, но отныне как бы вычеркнутых из мира живущих, пребывающих ныне, скорее, в потустороннем царстве небытия. Не слишком ли высока была его плата за верность Отечеству? Ильин теперь много пил, у сестры стал бывать редко – не мог смотреть ей в глаза, будто чувствуя себя виновным в смерти Игнатьева, чье тело вместе с десятками других тел было сброшено в невскую прорубь, оставив вольную душу его навеки скитаться по геометрически безупречным петербургским улицам – без покаяния, без причастия, без погребения… Ирина часто отныне ходила на то место, все еще слыша гул толпы, щелчки выстрелов, свист картечи – и зябко ежилась, оглядываясь: отныне город этот, как в готических романах, казался ей населенным призраками, незримо обитавшими вместе с живыми. В гранитном парапете набережной, среди бурых прожилок вечного камня мерещилась ей засохшая навеки кровь расстрелянных картечью Сухозанета, она даже трогала гранит – не пачкается ли?
Ильина же, сперва нетронутого подозрениями и отмеченного в благонадежности, вызвали вдруг в Следственную комиссию, в Петропавловскую крепость: кто-то, видно, измученный долгим заключением и частыми допросами, смалодушничал, дал показания, что, мол, еще в январе 1820-го среди членов «Союза благоденствия» был замечен и он, Ильин.
- Правда ли сие, поручик? – строго спросил генерал Левашов, грозно глядя на Василия. – А, ежели правда, то отчего не донесли о противуправительственном заговоре, свидетелем которого стали?
Ильин отпираться не стал и, стараясь держаться как можно увереннее, показал, что, дескать, да, действительно, был приглашен туда, не помнит уж за давностью, кем именно. Речи противу правительства – да, было такое, но как человеку, давшему присягу на верность Государю, показалось ему невозможным участие в подобном предприятии, и более он там не появлялся, прекратив всякое сношение с людьми, там бывшими. Доносить же не стал единственно из того, что сие – противно его воспитанию и принципам, да и речи и планы заговорщиков показались ему несерьезными, какими-то нарочито-злодейскими, как в комической италианской опере…
- Это Пестель-то вам, поручик, показался несерьезным? – усмехнулся внимательно его слушавший холеный чистенький, с театральной какой-то внешностью записного бонвивана Чернышев.
- Так точно, ваше высокоблагородие, - бодро, как на плацу, отрапортовал Ильин, припомнив неподвижное, как у бюста древнеримского патриция, лицо полковника. – Я еще подумал тогда – запугать хочет, будто в детстве не наигрался!
- Полковник Пестель – есть первейший злодей, цареубийство замысливший! – раздраженно хлопнул ладонью по стопке лежавших перед ним бумаг Левашов. – Только слепец или, извините, остолоп мог так его трактовать, не раскусив – кто перед ним! Вы что, поручик, остолоп?
- Никак нет, ваше высокоблагородие! – вытянувшись во фрунт и зажмурясь, гаркнул Ильин. – Я тогда просто и помыслить не мог, что заслуженные офицеры, через войну с французом прошедшие, присягу дававшие, что-либо дурное против Государя замыслить способны – думал, блажат просто, в секреты играют!
- Ну, довольно с вас, поручик! – зевнув украдкой, молвил Чернышев. – То, что солдат, сторону бунтовщиков принявших, удержать пытались – похвалы достойно, за то Его Императорское Величество вас и отметил… А, вот, что не донесли – о том комиссия решение позже примет! Свободны… пока… под домашний арест…, - многозначительно закончил он, переглянувшись с остальными – согласны ли? Татищев, военный министр, так и не поднявший за все время допроса головы от бумаг, только молча кивнул, одобряя. Строжившийся сперва Голенищев сухо кашлянул. Дел было слишком много, Государь все торопил, еще не все злодеи признательные показания дали – стоит ли время терять на какого-то жалкого поручика, по всему видать – недалекого ума? Довольно с него и удара поленом – ишь, бог-то шельму метит, вон как рубец пылает!..
Две недели, находясь под арестом, Ильин пил – много, запоем, ничем не закусывая, похудев и почернев как кочерга, не заметив даже, как закончилась зима и как весна пришла в город, растопив страшный тот снег и лед, унеся с собою стужу, морозившую сердца и души… Из Привольного получил сразу несколько писем: Егор Данилович Ржеедов, встревоженный донесшимися из столицы вестями, осторожно, будто больного, всё спрашивал – здоровы ли, всё ли в порядке, звал на лето к себе – в отпуск, коли будет возможно, и то сказать – уж сколько лет они с сестрою к старику носа не казали, совсем позабыли! Ильин почитал грустно, понял, что отвечать ничего не станет – просто не может! – и отослал письма с денщиком к Ирине, пусть она ответит! Когда он перестал различать время суток, просыпаясь лишь за тем только, чтобы выпить еще, к нему явился одетый в с иголочки пошитый мундир щеголь-ротмистр, брезгливо принюхался, осмотрелся, куда бы сесть, чтобы не замараться, да, так и не определившись, стоя огласил решение комиссии: принимая во внимание, что о действиях тайного общества правительству было хорошо известно, а также учитывая, что Ильин участием в оном себя не замарал и мужественно проявил себя в декабрьских событиях, решено из-под домашнего ареста его освободить, званий и наград не лишать, поставив лишь на заметку неудовольствие Государя о том, что доносить по начальству о заговоре не стал. «И… приведите себя в порядок, поручик!» - поморщился ротмистр, откровенно осматриваясь. – «Милость Его Величества не беспредельна, он беспорядку не любит – ни в головах, ни на квартирах! Вы же гвардеец, чорт вас дери!» - и, кивнув аккуратно завитой головкой, испарился.
Вечером явился и Серж Аргамаков – его тоже вызывали, но, скорее, для острастки – показаний на него не было, и, хоть о заговоре он что-то слышал, не мог не слышать, твердо стоял на своем: не знал, не подозревал, не участвовал! Поручик был недавно у Ирины, передавал поклон и просил зайти к ней – она сильно за него беспокоилась.
- Как она? – стыдясь, что за это время даже не написал ни разу сестре, спросил Ильин.
- Как?.. – задумчиво отвечал Аргамаков, словно затрудняясь с определением состояния, в котором Ирина теперь пребывала постоянно. – Повзрослела, поумнела – как и мы все! Раньше – девочка была, попрыгунья, хохотушка, озорница, а теперь… женщина! Глядит на тебя, а глаза – синие, бездонные, как колодцы, и не глаза, а точно - очи, а что в них – один Бог ведает!
- Да, - вздохнул Василий, трезвея. – Знаешь, мне до сих пор кажется, что это был один длинный, мучительный, ужасный сон, который, почему-то, мы все видели одновременно… Вот, сейчас, ущипну себя – и ничего этого не было! Но нет, не исчезает, - покачал он дурной всклокоченной головою.
Ничего не исчезало и у Ирины. Она жила как по привычке: утром вставала, завтракала – без аппетита, просто потому, что завтракать было необходимо, затем гуляла – неторопливо, будто плыла в густом эфире отрешенных от всего земного мыслей, вечерами читала – все подряд, не особо-то вникая в смысл прочитанного. Добралась даже до сваленной на пыльных антресолях увесистой кипы сочинений Михаила Александровича Андриевского: витиеватый, местами напыщенный слог былого знакомца успокаивал ее и одновременно напоминал о бренности жизни. Не понравился только «Илларионов» - образ главного героя чем-то напомнил ей покойного Ивана Игнатьева – такой же легкий, неунывающий, бесшабашный… Дочитав до середины, она отложила рукопись в сторону и более никогда к ней не возвращалась.
Из Привольного все бомбардировал письмами ее и брата Егор Данилович: беспокоился, звал к себе, обмолвками жаловался на болезнь глаз – дескать, видеть стал совсем плохо, да и старые раны дают себя знать. Зная характер приемного отца, она понимала, что, верно, старик и правда хворает. Думала недолго, и за неделю вдруг собралась ехать. Василий поначалу опешил, отпускать не хотел, а затем, задумавшись, махнул рукою:
- И то, - сказал грустно, - поезжай. Там – хорошо: поля, река, благодати всякие…
- А помнишь, как ты уговаривал меня ехать в Петербург? – улыбнулась Ирина, действительно, припомнив горящие глаза брата, когда он, с жаром размахивая руками, описывал ей развеселую столичную жизнь, балы, дворцы, экипажи и мосты.
- Нет, не помню, - пробурчал Ильин, видно, тоже вызвав в памяти те слова, говоренные совсем еще юным прапорщиком, хмельным от того, что служит в гвардии и что вся жизнь тогда казалась удачным шахматным дебютом в партии, которую он точно разыграет, и рызыграет красиво!
Петербург она покинула в начале июня – в экипаже однополчанина брата князя Шахвердова, по какой-то надобности ехавшего в Москву, а затем любезно предоставившего его в распоряжение очаровательной Ирины Дмитриевны. Я уезжал вместе с нею, и, признаться, радовался этому. Столица окончательно преобразилась, украсилась обильной зеленью парков и бульваров, зарябила встревоженной налетевшими с Балтики ветрами гладью Невы… Уже совсем скоро ненадолго появится и еще одно украшение – пять виселиц, надолго незримой мрачной тенью нависшие над суровым серым ликом города. Шахвердов, слащавый и разговорчивый до надоедливости, кажется, с подведенными уголками глаз, без умолку трещал, то расписывая собственный конезавод и достоинства новой породы, которую с папенькой решил вывести, скрестив арапчаков с кем-то там еще, а то восхищался молодым Государем Императором – самым просвещеннейшим и блестящим монархом, - по сугубому мнению князя. Ирина слушала и кивала, иногда дремала, что, впрочем, совершенно не обижало милого князиньку, во время собственных пространных монологов слушавшего только себя, не заботясь о собеседнике.
Остановившись в Твери для отдыха и ремонта треснувшей оси, она с удовольствием умылась, выспалась почти сутки в отдельном нумере, радуясь, что не слышит надоедливого говорка Шахвердова, и спустилась прогуляться. Пыльная, нешумная провинциальная Тверь после столичных каменных громад и правильных проспектов показалась ей чрезвычайно милой, хоть и странно похожей на покинутую ею Северную Венецию, что несколько испортило Ирине настроение. Особенно поразила ее Миллионная улица, так навязчиво напомнившая Петербург, что она с досадою решила возвращаться в нумер. Завидев на пути трактир, Ирина подумала, что проголодалась и, встреченная опешившим от столь неслыханного моветона половым, села прямо подле окошка, заказав стерляжьей ухи и чаю с баранками.
- Изволите путешествовать? – резковато, но голосом, не лишенным приятности, вопросил ее средних лет осанистый мужчина в дорожном платье, неторопливо поглощавший ополовиненного уже поросенка за соседним столом. – В таком случае, позвольте рекомендовать вам не чаю, а тутошнего квасу – изумительно утоляет жажду и, к тому же, весьма полезен для здоровья!
- Благодарю, сударь, - учтиво ответила Ирина, квасу не любившая, но, чтобы не обижать доброго соседа, таки его заказала.
- В первопрестольную? – снова спросил тот, видно, не терпевший трапезничать в одиночестве.
- Почти угадали, сударь, – в Белгород! – Ирина улыбнулась, понимая, что отвечать все равно придется.
- О! – чему-то удивился мужчина, отложив вилку с ножом. – Как же – бывал! Прелестный городок! А какой колорит придают ему эти белые, будто сахарные, домики! А эти церкви, разбросанные по всему городу?! Как в солнечные дни сверкают их купола – чудо! Да…, - и, словно замечтавшись, подпер голову кулаком, однако, спохватился, и, привстав, по-военному, хоть и был в партикулярном платье, щелкнул каблуками мягких сапог. – Позвольте отрекомендоваться – князь Матвей Ильич Кашин! Генерал…, - и, смутившись чего-то, добавил: - …в отставке…
- Ильина Ирина Дмитриевна, - Ирина протянула по привычке, сложившейся за время ее столичной жизни, ручку, которую тот бережно, словно величайшую ценность, поднес к губам и нехотя отпустил.
- Ильина? – наморщил лоб генерал, будто припоминая что-то. – Позвольте, а не дочь ли вы ротмистра Дмитрия Дмитриевича Ильина, что погиб при Бородине?
- Да, сударь – это мой отец, - покраснев, отвечала Ирина, сердцем сразу угадав в соседе профессионального – не паркетного! - военного и, к тому же, премилого человека, чем-то неуловимо походившего и на папеньку, и на Егора Даниловича.
- Боже мой, голубушка вы моя! – на весь трактир вскричал Кашин, сделав человеку знак, чтобы перенес недоеденного поросенка и графинчик с водкою на ее стол. – Да я же служил с вашим батюшкой! Ведь он, можно сказать, на руках у меня умер – вот оно как! Храбрый был вояка, ничего не скажешь! Когда кончался – все из-за вас горевал сильно, на кого, говорил, дочь-то оставлю…
Хороши бывают на Руси подобные встречи, когда в одной-единственной точке необъятной страны пересекаются пути совершенно незнакомых до того людей, но, стоит только найти никчемную, ничего не значащую темку, как проясняется, насколько много общего у обоих, и знакомых, и Бог знает чего еще! Обрадованный встречей с Ириной, генерал назаказывал к ним за стол едва не всю кухню, что только мог приготовить здешний, раскисший от жары и безделья, повар, ей взял какого-то необычайно редкого в провинции вина и заставил выпить с ним брудершафт, так что та засмущалась от возможности быть неправильно истолкованной посетителями Когда же Кашин узнал, что едет она не к кому-нибудь, а к Егору Даниловичу Ржеедову, то решительно отшвырнул салфетку и закричал:
- К чорту Петербург! Еду в Белгород с вами!
Объяснения Ирины, что экипаж не ее, и что он двухместный, и что кроме нее до Москвы едет князь Шахвердов, не возымели никакого действия – Матвей Ильич распорядился послать к князю человека с письмом, в котором тут же от своего имени и написал, что Ирина Дмитриевна ехать далее с князем не сможет, весьма признательна ему за компанию и велела кланяться!
- Поедем в моей карете! – сообщил он Ирине, даже не предполагая ни малейшей возможности отказа с ее стороны.
Наутро в дверь ее нумера уже стучался кашинский человек – подгонял. Неубранная и незавтракавшая еще Ирина только чуть приотворила, выставив к щели свой багаж и клетку со мною, указав на них розовым пальчиком – мол, возьми пока, дружок! Пока дама совершала утренний туалет, я переехал во вместительную карету генерала, ловя на себе подозрительный его взгляд, он явно вспоминал что-то, оглядывая вашего покорного слугу словно цыган – заинтересовавшего его коня: украсть или не стоит оно того? Наконец, этот совершенно незнакомый мне человек нерешительно спросил:
- Жакоб? – и я, напрягши память и логику, совместил образ очаровательного отпрыска незабвенных Ксении Филипповны и Ильи Петровича с нависающим надо мною лицом характерного полноватого мужчины лет сорока. Не знаю, право, отчего так, но только встреча эта растрогала нас обоих: на левом глазу Матвея Ильича даже слезинка предательски заблестела, я же, дав слабинку и припомнив слышанное от кого-то, тоже выкрикнул что-то вроде «Мотя – хороший!», чем только дал ему повод для лишних размышлений, ибо видел он меня в последний раз еще мальчуганом, а ныне был совсем уже зрелым, если не сказать более того…
Когда экипаж, наконец, тронулся, покидая город, подаривший обоим столь удивительную встречу, Кашин все выяснял, каким образом я обрел новую свою хозяйку, долго вспоминал детство и упокоившихся родителей, а заодно рассказал, что уже женат, в супруги себе по любви выбрал девушку достойную, имеет дочь Полину, и что сейчас оставил их в родовом поместье в Ярославской губернии. Ирина не рассказывала ничего, старательно избегая генеральских расспросов о столичном своем периоде жизни, пока Матвей Ильич напрямую не спросил ее, отчего она не замужем.
- Была, сударь, помолвлена, - приклеив на лицо насильственную улыбку, отвечала она, - да, видно, не судьба… - И такое неприкрытое страдание вдруг обнажилось в чертах ее, что генерал, нутром угадав следы свежей трагедии, больше ее не мучил, до самой Москвы предавшись воспоминаниям о былых друзьях, Отечественной войне и о том, что теперь уже стало все не так, будто с последней кампании прошло не четырнадцать лет, а целых пятьдесят…
Вообще, дорога с генералом была неутомительной: будучи человеком, хоть и военным, но не лишенным природного – семейного, кашинского – воспитания и деликатности, он сильно попутчице не докучал, вопросами особо не донимал, так что у Ирины остались от поездки самые приятные впечатления. Она даже поймала себя на крамольной мысли о том, что, если бы он уже не был связан семейными узами, то, хоть и без любви, но, единственно, из уважения, смогла бы представить себя его супругой: если уж не Иван Игнатьев – он был один, и любовь была одна! – то хотя бы такой вот Матвей Ильич Кашин – человек, хоть не без чудинки, но все-таки достойный! Как-то раз, кажется, под Тулой, генерал, выглянув в окошко, велел остановить, бодро – беспечным корнетом – выскочил, помчался в чисто поле и через минуту, сияя начищенным пятаком, ворвался назад с огромным букетом васильков:
- Ирина Дмитриевна! – сказал торжественно. – Позвольте выразить вам, что от поездки нашей такое удовольствие получаю, так радостно на душе от присутствия вашего… Примите – от сердца! – и раскраснелся, засмущавшись. Ирина даже рассмеялась – так симпатичен ей показался в этот момент боевой генерал, человек, не раз видевшийся со смертью лицом к лицу – и на тебе! будто юный школяр на свидании с предметом своей привязанности!
Он и дальше, до самого дома проявлял себя, как истинный рыцарь своей дамы, на одном постоялом дворе даже сцепившись с дувшимися там в карты офицерами, настояв, чтобы они перешли в другую, меньшую, комнату, уступив ей эту – более светлую, и для отдыха более способную.
... А вот и Привольное! Еще издали заслышав звон колокольцев, вышел на крыльцо Егор Данилович, приставив к глазам щиток ладони – неужто ж случилось и касатушка его в гости пожаловала? И точно - выскакивает из экипажа, хохочет как раньше, бросается на шею – та же, а и не та! Старше стала, морщинка вертикальная между бровей точеных появилась. Дождался таки, Бог дал свидеться!
- Али не признал, штаб-ротмистр? – улыбаясь добродушно, спросил Кашин, издали насладившись чужой радостью. – Давай, вели стол накрывать, да не в доме, а прямо здесь, да не скупись – всё, что в погребе есть, выставляй!
Ржеедов долго сослепу вглядывался в незнакомую фигуру, не выдержал, подошел поближе – и желваки заиграли на скулах старого кавалериста, вспомнил, наконец. Только и сказал: «Ну, здравствуй, Матвей!» - и обнялись былые друзья, будто и не было между ними ушедших безвозвратно без малого полутора десятков лет, будто снова увидели они друг друга как тогда – молодыми, статными, бесшабашными ухарями, с одного лихого сабельного удара валившими наповал француза. Даже я почувствовал в тот момент какое-то щипание в клюве – вот дела! В пору носовым платком обзаводиться, право слово!
До самых сумерек они сидели за столом, после перешли в дом – и все вспоминали, вспоминали, и выговориться никак не могли – один по причине собственной нелюдимости и долгого молчания, другой – от живости натуры. Уж Ирина, утомившись с дороги, да от выпитого, удалилась к себе спать, а они все подливали друг другу, не хмелея, и, перебивая друг друга, вспоминали еще, пока не пошли имена запретные:
- Пестеля-то помнишь? Сам Кутузов золотой шпагой награждал… Эх, Павел Иванович! – с обидой незнамо на кого, молвил Егор Данилович. – А Трубецкой? Волконский?
Матвей Ильич стиснул зубы и, не удержавшись, задрожал ноздрями:
- Не верю я, чтобы злое они умышлять могли! Верно, не то нам преподносят, иначе все было… Не те это люди!
- Ирина-то не сказывала тебе? – понизив голос и на всякий случай оглядываясь, спрашивал Ржеедов. – Жених ведь у ней был – дельный молодец, я уж и благословение им на помолвку давал… Погиб – тогда… На площадь со всеми пошел, роту привел.
- Вон оно как! – охнул, прикрыв рот ладонью, Матвей Ильич, поняв сразу все: и постоянную грусть ее, и неохоту вспоминать петербургскую жизнь, и стылую печаль в синих глазах. – Господи, каких сынов Отечество потеряло! И как – одно дело, на поле брани, а вот этак… картечью… по своим… Неужто не было возможности без крови обойтись, договориться? И добром ли царствование, на крови начатое, закончится?..
Кашин погостил в Привольном неделю, а затем, размякнув душою и выговорясь лет на десять вперед, засобирался в Петербург, куда должен был ехать еще когда в Твери на денек остановился. Прощались сердечно: взяли друг с друга слово, что писать станут – не реже раза в месяц, а через год-другой Матвей Ильич и семейство свое к ним привезет. Обещал в столице наведаться к Василию – приглядеть за ним, от глупостей удержать, чтобы духом укрепился.
Зажили Ржеедов и Ирина как раньше – покойно, неспешно, по вечерам в телескоп на звезды смотрели, и Егор Данилович, поясняя, пальцем наверх тыкал:
- Это – Сириус, а вон там – Большая Медведица… Рядышком – Малая. Вот, посмотри – Персей, что голову Медузе снес и Андромеду свою из плена вызволил…
- Персей…, - послушно повторяла волшебные нездешние имена Ирина, все о своем думая – и что уж двадцать шесть исполнилось, и что, видно, своего Персея ей вовек не дождаться – за что только судьба так наказала?..
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Всё сколь-нибудь занимательное на канале можно сыскать в иллюстрированном каталоге "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
ЗДЕСЬ - "Русскiй РезонёрЪ" ИЗБРАННОЕ. Сокращённый гид по каналу