У Риты болел зуб. Третий день, но идти к врачу она боялась — с детства терпеть не могла звук бормашины. Да и кто пойдёт к стоматологу в ноябрьский вечер, когда дождь стучит по подоконнику, а из кухни пахнет мятным чаем и дешёвыми сигаретами?
Она сидела у зеркала, под лампой, и пыталась рассмотреть воспалённую десну. Щека слегка опухла. На языке — привкус железа.
Когда-то мама говорила, что зубная фея приходит к детям, забирает выпавшие зубы и оставляет монетки. Рита помнила, как в семь лет положила молочный зуб под подушку и утром нашла блестящую десятку. Мама улыбалась, а у неё, у мамы, тогда уже шатался передний зуб — будто кто-то уже тянул его изнутри, медленно, терпеливо.
Сейчас Рите тридцать один. Мама умерла давно, квартира осталась ей. Холодная, ободранная, с вечным запахом старого линолеума. В ванной всё ещё висело разбитое зеркало — то самое, что мать когда-то покрыла трещинами, поскользнувшись в ночи.
Зуб ныл, будто кто-то изнутри постукивал по нему. Рита попыталась выдернуть его сама — пинцетом, как в детстве вытаскивали молочные. Но десна не поддалась, только хлынула кровь. Капли упали на край раковины, и, клянусь, в одной из них она увидела крошечное отражение — мелькнула бледная фигурка с крыльями, тонкими, как у стрекозы.
Рита моргнула — ничего. Только капля.
Ночью ей снилось, будто она проснулась, а под подушкой — не монетка, а кость. Маленькая, блестящая, как стекло. И рядом тихий шорох, будто кто-то ползает по полу, подбирая что-то.
Она проснулась от того же звука — реального. Скрежет. Очень тихий, но явственный. Из кухни.
Рита встала, чувствуя, как боль пульсирует в щеке. Прошла босиком по холодному полу. Свет включать не стала. В окне — отражение луны и её собственное бледное лицо.
На столе — стакан с водой, где плавал вырванный ею зуб. Но теперь в стакане было два зуба. Второй — тоньше, молочнее, будто детский.
— Кто здесь? — спросила она.
Ответа не было. Только лёгкое шуршание, будто крылья коснулись стены. Рита медленно обернулась — и увидела.
Она была не больше кошки. Нечто женское, но с лицом, собранным из мелких зубчиков, как из мозаики. Крылья вибрировали, прозрачные и липкие. Из-под ногтей торчали обломки эмали.
— Я пришла за платой, — прошептала она. Голос — как скрип металла по стеклу. — Ты же оставила подарок.
Рита попятилась, вцепившись в край стола.
— Это… шутка?
— Ты ведь выдернула его сама. Кровь — цена за вход.
Существо склонило голову набок. На полу, у её босых ног, лежало ещё что-то — маленький молочный зуб.
Рита вспомнила: это мамин. Она когда-то хранила его, как память, в шкатулке.
Фея наклонилась, подобрала зуб и прижала к щеке.
— У вас с ней одинаковая улыбка, — прошептала она. — Она тоже боялась боли.
Рита не выдержала и бросилась прочь — в ванную. Закрылась, включила свет. Дрожащие руки сжимали пинцет. Боль в десне становилась невыносимой. Она почувствовала, что зуб шатается сам.
В зеркале — её лицо. Распухшее, белое, с кровью на подбородке. А за её спиной — крошечный силуэт с дрожащими крыльями, будто отражение её собственного страха.
Рита закричала — но звук захлебнулся, потому что в тот момент зуб, наконец, вышел. С тихим щелчком.
Утром соседи позвонили в дверь — вода текла из-под входа. Полиция потом долго рассматривала странный след в ванной: будто кто-то оставил крылышки, покрытые крошечной эмалью.
Тело нашли в воде, с выбитыми зубами. Под подушкой лежала монета — старинная, серебряная, вся в ржавой крови.
А ночью, если прислушаться, в доме иногда слышно, как кто-то тихо скребёт стену — будто ищет новый зуб.