Пятница буквально выжала из меня последние соки. Неделя, набитая горящими дедлайнами, воплями заказчиков и вязкой корпоративной ложью, подходила к концу. Единственное, что держало меня на этом свете, — это мысль о тишине в квартире, о том, как Аня встретит меня у двери, и о бутылке неплохого виски, ждущей своего часа на кухне.
Я нырнул в метро на «Маяковской», в самый эпицентр вечернего ада. Душный, спрессованный гул толпы, чужие тела, липнущие со всех сторон, тяжелый запах пота, духов и усталости. Вагон принял меня в свое чрево, пережевывая и выплевывая на каждой станции. Я стоял, вцепившись в поручень, и тупо смотрел на мелькающие за стеклом огни. Это был обычный, ежедневный ритуал самоистязания, который жители мегаполиса называют «дорогой домой».
На «Новокузнецкой» состав встал. «По техническим причинам», — безразлично прохрипел динамик. Пять минут. Десять. Воздух густел, превращаясь в отраву. Паника еще не началась, но ее предвестник — нарастающее раздражение — уже отчетливо витал в вагоне. Я не выдержал. Протиснувшись сквозь стену недовольных тел к дверям, я вывалился на платформу, жадно глотая чуть более свежий, но все равно затхлый воздух подземелья.
Наверх. Только бы наверх!
Я выскочил на Пятницкую улицу. Вместо того чтобы ловить такси, ноги сами понесли меня в сторону старых переулков за Садовым кольцом. Я знал, что где-то здесь раньше ходил трамвай, маршрут которого давно упразднили. Решил срезать, пройтись пешком до Павелецкой, а там уже решить.
Улица была странно пустынной для вечера пятницы. Ни машин, ни гомона прохожих. Только ветер гонял по асфальту старые листья. И тут, среди пожухлых желтых «клякс», я увидел их. Два ржавых рельса, утопленных в брусчатку, которых здесь не должно было быть. Я был уверен, что их демонтировали лет десять назад. Мозг, уставший от перегрузок, лениво подкинул рациональное объяснение: «Реставрация исторического маршрута для туристов».
И тут из-за поворота, почти беззвучно, выплыл трамвай. Не новый и блестящий, а старый, угловатый, модели, которую я видел только на старинных черно-белых фотографиях. Цвета выцветшей слоновой кости, с глубокими бороздами ржавчины по бокам. На лобовом стекле, вместо номера маршрута, тускло мерцала и гасла одинокая буква «Ж».
Он замер у столба, который даже не был похож на остановку. Двери с натужным скрипом разъехались. Внутри горел тусклый желтый свет. Логика кричала, что это бред, служебный вагон, какая-то ошибка. Но усталость и иррациональное желание поскорее убраться с этой пустой улицы перевесили. «До Павелецкой точно доеду», — решил я и шагнул внутрь.
Двери за спиной с оглушительной лязгом захлопнулись, отрезая звуки улицы. Внутри вагона воцарилась абсолютная тишина. И все пассажиры — три человека, разбросанных по салону, — одновременно повернули головы и уставились на меня. С холодным, оценивающим любопытством.
Женщина с одутловатым, серым лицом. Подросток в капюшоне, из-под которого виднелся лишь неестественно широкий, оскаленный рот. Старик, сжимающий на коленях саквояж из потрескавшейся кожи. Их взгляды впивались в меня, лишая воздуха в легких. Я попятился к двери, но она была монолитной.
— Не стоит, — раздался рядом тихий, бесцветный голос.
Рядом со мной, на одиночном сиденье, сидел человек, которого я не заметил при входе. Серый костюм, серое лицо, серые глаза. Он был похож на старую потертую фотографию.
— Вы не обдумав это сделали, — продолжил он, не меняя интонации. — Так всегда бывает с теми, кто устал. Кто спешит. Кто сворачивает не туда. Добро пожаловать в «Час Пик».
Я молча смотрел на него, не в силах выдавить ни слова.
— Правила просты, Кирилл Андреевич. Слушайте внимательно, повторять я не буду. Первое: не смотрите на водителя. Никогда. Второе: не разговаривайте с другими пассажирами. Они будут пытаться вызвать диалог. Третье: на каждой остановке вы должны пересесть на новое место. Четвертое: если вам что-то предложат — берите. Не отказывайтесь. И пятое, главное: ваш выход только на конечной. Попытаетесь сойти раньше — останетесь здесь навсегда.
Трамвай дернулся и плавно поехал, набирая скорость. За окном проносились знакомые улицы, но они были искажены, словно отражение в кривом зеркале. Пустые, безлюдные, залитые тревожным закатным светом.
— Кто вы? — прохрипел я.
— Проводник. Я такой же пассажир, но, так сказать, с более длительным стажем. А теперь сядьте. Вон то место свободно.
Он кивнул на сиденье напротив подростка в капюшоне. Колени дрожали, но я заставил себя дойти и сесть. Трамвай качнуло. Подросток напротив медленно поднял голову. Под капюшоном не было лица. Только огромный, растянутый до ушей рот, полный мелких зубов. Рот открывался и закрывался, словно жевал жвачку, и с каждым щелчком я слышал у себя в голове обрывки своих самых постыдных мыслей: ложь клиентам, мелкие кражи в офисе, измены Ане, о которых она никогда не узнает.
Щелк-щелк. «Я тебе не верю, Кирилл». Щелк. «Ты снова врешь».
Существо протянуло ко мне костлявую руку, в которой лежала маленькая, отполированная до блеска косточка, похожая на фалангу пальца. Правило номер четыре. «Берите». Дрожащей рукой я взял ее. Она была ледяной.
«Остановка», — безжизненным эхом пронеслось по вагону, хотя ничто не указывало на то, что мы остановились.
Проводник посмотрел на меня. Я встал и пересел на место через проход, рядом с тучной женщиной. От нее пахло прокисшим молоком.
— Устал, милок? — проскрипела она, не поворачивая головы. Ее голос был точной копией голоса моей покойной бабушки. — Помнишь, как ты песика своего отпустил с поводка у дороги? Ты же видел ту машину, видел… но так хотел посмотреть мультики. А он так визжал потом, когда умирал. Да?
Меня накрыла волна ледяного ужаса. Эту историю я похоронил в своей памяти лет двадцать назад. Женщина достала из авоськи бутылку из темного стекла, заткнутую грязной тряпкой.
— Испей. Сил прибавится.
От запаха, ударившего в нос, к горлу подкатила тошнота. Но я вспомнил правило. Зажмурившись, я приложился к горлышку и сделал глоток. Вкус гнили, ржавчины и старой вины обжег горло.
Снова беззвучная «остановка». Я, пошатываясь, перебрался на сиденье напротив старика с саквояжем. Он выглядел почти нормально. Дорогое пальто, ухоженные руки. Он щелкнул замками саквояжа и открыл его. Внутри, на бархатной подкладке, лежали глаза. Десятки человеческих глаз всех цветов и размеров. Они моргали, вращались, и все смотрели на меня.
— Превосходный экземпляр, — прошептал старик, глядя на меня. — У вас очень чистый пигмент. Редкий оттенок серого. Я бы дорого дал за пару. Не хотите заключить сделку?
Он протянул мне идеально круглую линзу. Я взял ее. Посмотрев сквозь нее на свою руку, я увидел в ней пульсирующую массу мяса и сухожилий. Меня вырвало прямо на пол.
Следующая остановка. Осталось одно свободное место — в самом конце вагона, рядом с маленькой девочкой лет семи в белом платьице. Я рухнул рядом с ней, чувствуя, как рассудок окончательно покидает меня.
— Дядя Кирилл?
Я вздрогнул. Голос… Это был голос Ани! Чистый, звонкий, до боли родной.
— Аня?
— Это я, — прошептала девочка, и из ее глаз покатились слезы. — Только это не слезы, — добавила она, и я увидел, как ее радужки вдруг заволокло молочной пленкой, как у мертвой рыбы. Пленка пошла трещинами, словно яичная скорлупа.
— Ты не приедешь, да? — ее голос, голос Ани, дрожал от обиды. — Ты опять задерживаешься на работе. Ты бросишь меня, как того пса. Ты всегда бросаешь тех, кто тебя любит.
От этих слов, сильное чувство вины, будто ударило меня под дых.
Девочка протянула ко мне крохотную ладошку. На ней лежала одна-единственная белая роза. Абсолютно сухая, пожелтевшая, ее лепестки были хрупкими, как папиросная бумага.
— Ты ведь даже не подарил мне цветов на годовщину, — прошелестела она. — Возьми. Это все, что осталось.
Я взял цветок. В моих пальцах он обратился в горстку серой пыли.
— Остановка.
Далше я уже не шел, а почти полз. Оставалось последнее свободное место. Одиночное сиденье в самом конце вагона, у заднего, заляпанного грязью окна. Я рухнул на него, чувствуя, как вся моя жизнь распадается на части. Все предметы, что мне давали, лежали в карманах — ледяная кость, склянка с гнилью, линза, и теперь еще эта пыль. Они тянули меня вниз, как тянет утопленника привязанный к ногам валун.
Проводник встал со своего места и подошел ко мне. Его лицо было абсолютно безэмоциональным.
— Зачем все это? — выдавил я. — За что?
Проводник, до этого момента казавшийся просто уставшим попутчиком, медленно наклонил ко мне свое серое, стертое лицо. И в его глазах я впервые увидел что-то, кроме безразличия. Это была насмешка. Холодная насмешка.
— «За что? — он почти передразнил меня. — Какой предсказуемый вопрос. Вы, люди, всегда ищете причину, вину, оправдание. Думаете, это наказание? Нет, Кирилл Андреевич. Это всего лишь следствие. Логичный итог вашего последнего выбора.
Его голос утратил бесцветность, в нем зазвенели холодные нотки металлического оттенка.
— Вы всю жизнь бежали. От ответственности, от скуки, от правды, которую не хотели видеть в собственном отражении. Бежали от Ани, изменяя ей с работой, с алкоголем, с мимолетными связями. Вы бежали от себя. И в ту пятницу вы решили, что ваш последний побег будет самым удачным. Что вы сможете просто… уйти.
— Конечная… — прошептал я, цепляясь за последнюю соломинку надежды. — Вы сказали, есть конечная….
На губах Проводника проступило нечто, похожее на ухмылку злорадства.
— Конечная? Разумеется. Но вы почему-то решили, что она впереди. Что вы куда-то едете. Забавная иллюзия, не правда ли? Она помогает поддерживать интерес к процессу. Но, на самом деле, ваш маршрут — кольцевой.
Он сделал паузу, давая словам впитаться в мой размякший от ужаса мозг.
— Все эти «правила»… Они не для того, чтобы вы спаслись. Они для того, чтобы вы страдали осознанно. Чтобы вы снова и снова переживали свои маленькие предательства, свою трусость, свою ложь. Чтобы вы брали в руки их символы, носили их в карманах, чувствовали их тяжесть. Чтобы вы помнили.
Не смотреть на водителя… да, это главное правило. Единственное, которое действительно имеет значение. Ведь если увидишь, куда ты приехал, путешествие потеряет всякий смысл, верно?
Меня трясло. Все тело превратилось в один сплошной нерв. Косточка в кармане пульсировала холодом, склянка источала тошнотворный запах, а пыль от розы, казалось, въелась в кожу.
— Нет… — забормотал я. — Я ехал домой… Я был в метро….
— Вы были в своей квартире, Кирилл Андреевич, — отрезал Проводник, и эти слова ударил, как хлыст. — В пятницу вечером. Вы сидели за столом. Перед вами стояла почти пустая бутылка виски и два пустых блистера из-под снотворного. Вы написали записку, но так и не смогли ее закончить. Потому что в последний момент поняли, что вам, в общем-то, и сказать нечего... Совсем нечего.
Нет. Это ложь. Ложь!
Отчаяние, черное и всепоглощающее, затопило меня изнутри. Оно было сильнее страха, сильнее любой боли. Оно дало мне силы. Я должен был увидеть. Увидеть лицо того, кто вел этот чертов катафалк. Разрушить его проклятую игру.
Наплевав на правило, на единственное, что еще могло меня удерживать в рамках этого кошмара, я резко повернул голову и вперился взглядом в кабину водителя.
Стекло, отделявшее ее, на секунду стало зеркальным. В нем отразился я — измученный, сломленный, с безумными глазами. А потом отражение пошло рябью, как вода, и растворилось.
За стеклом уже была не кабина.
За стеклом была моя квартира. Мой письменный стол, заваленный бумагами. Ноутбук с погасшим экраном. Та самая бутылка виски. И я.
Мое тело сидело в кресле, уронив голову на стол. Лицо синюшное, губы приоткрыты в беззвучном стоне. Правая рука безвольно свисала вниз, едва не касаясь пола. На столе рядом с рукой лежал телефон.
И в этот момент он зазвонил.
Пронзительно, разрывая мертвую тишину комнаты рингтоном. На экране высветилось: «Аня».
Телефон звонил и звонил. Раз, второй, пятый, десятый… А мое тело не двигалось. И я, стоя в вагоне проклятого трамвая, смотрел на это и не мог ни отвернуться, ни закричать, ни ответить. Я просто смотрел, как мой последний шанс на спасение, последний кусочек любви из мира, который я добровольно покинул.
А потом экран погас.
— А-А-А-А-А-А!
Крик вырвался из моей груди. Пришло осознание, которое оказалось страшнее любых монстров, страшнее любой пытки.
Я попал в ад — трамвай без конечной остановки. Это вагон, набитый моими собственными грехами, которые смотрят на меня и беззвучно скалят зубы. Это вечная поездка по кольцу моей последней ошибки.
И телефонный звонок, на который я никогда не смогу ответить...
Трамвай резко дернулся. Я рухнул на пол. Все «пассажиры» — уродливый подросток, старуха, старик с саквояжем, слепая девочка — медленно повернули ко мне свои головы.
Проводник склонился надо мной. Его серое лицо было близко-близко.
— Конечной не будет, Кирилл Андреевич, — прошептал он с ледяным удовлетворением. — Вы уже приехали, куда нужно. Это и есть «Час Пик».
Он выпрямился, и в его руках, неизвестно откуда, появилась пачка билетов.
— Следующая остановка. Начинаем сначала.