Изучение национального характера, взаимоотношений, семейной, общественной жизни, моральных норм русского крестьянина на основе разработанной методики начал Вячеслав Николаевич Тенишев (1844-1903) – представитель старинного княжеского рода, получивший прекрасное образование, которое дополнил учёбой в университете Карлсруэ (Германия).
Собственным трудом и знаниями, начав с небольшого слесарно-механического завода, князь (!) создал одну из крупнейших российских компаний – Брянский рельсопрокатный, железоделательный и механический завод. На его предприятиях рабочие получали самое значительное жалование – свыше 30 рублей в месяц.
Казалось, всё прекрасно, и всё же Тенишев почувствовал, что говорит с мужиком и рабочим на разных языках – он понял, что это непонимание погубит Россию, поэтому отошёл от производства и создал Этнографическое бюро, которое стало выпускать опросники – за возвращение их в Бюро Тенишев догадался платить, поэтому получил массу информации из «глубинки».
Тенишев видел в человеке социальное животное, отягощенное жизненным опытом, национальными традициями и сословными предрассудками. Собрав материал про все эти традиции и предрассудки, Тенишев надеялся построить модель человеческого поведения, а значит, избежать непониманий и заодно выяснить, какие черты национального характера при помощи воспитания и образования следует несколько изменить, а раз большинством жителей России были крестьяне, то начать исследование человеческого поведения нужно именно с них, а уже затем перейти к горожанам.
К сожалению, смерть Тенишева прервала его исследования, а затем события начала ХХ в. в России поставили перед обществом совершенно иные задачи, но материалы, собранные сотрудниками Этнографического бюро, продолжают использоваться исследователями уже в наши дни.
Предварительно нужно предупредить: данная статья написана на основе изучения материалов, присланных в бюро Тенишева исследователями из самых разных губерний России. Обобщила эти сведения Наталья Львовна Пушкарёва, историк, антрополог, доктор исторических наук, профессор, поэтому те читатели, которые твёрдо уверены, что «тилигенты поганые ничего не знают, только врут про народ, а вот моя бабушка мне рассказывала, что все девки были красными, парни – добрыми молодцами, замуж выходили нецелованными» – таким читателям лучше заняться чем-то другим, например, сборник А. Афанастева «Русские заветные сказки».
Профессора Пушкарёву заинтересовала проблема, особенно актуальная в наше время – добрачные связи, и своё исследование она назвала в духе «старого-доброго» позапрошлого века: «Устыдительные наказания девушек в традиционной русской культуре XIX века».
Н.М. Карамзин, рассказав историю «Бедной Лизы», привёл дворянского читателя к открытию: эти неграмотные, тёмные, опутанные суевериями крестьяне испытывают те же чувства, что и благородные господа, они страдают, любят, порой мучаются от неразделённых чувств.
А как относится к девушке и её переживаниям родственники, соседи, односельчане?
В XIX в., так же как и в стародавние времена, небезупречное поведение девушки считалось прегрешением меньшим, нежели измена замужней женщины. Ответственность за потерю девственности возлагалась на саму девицу: «уступчивость» считалась простительной, если возникала связь с мужчиной более высокого статуса (а для деревенской девушки даже волостные писари, не говоря уже о купцах, были существами высшего порядка), более богатым, но добрачная связь казалась особо предосудительной, если девушка уступала бедному, потому что она «польщалась на мужика», уступила не денежной выгоде («подумаешь, невинность – она в дом самовар принесла!»), а телесному желанию – «страма какая!»
Богатство, высокий социальный статус были объяснимыми мотивами, заставлявшими девушку «грешить». «Имущественный достаток невесты при выходе в замужество часто покрывает отсутствие в ней целомудрия», – отмечали информаторы Этнографического бюро. Ситуация же, когда девушка «спутывалась по любви», была совершенно неизвинительной и приписывалась особой развращенности согрешившей.
В центральных губерниях для венчания девушки, не сумевшей сохранить девственность, в XIX в. стало принято давать особую очистительную молитву, после которой виновной вручалась очистительная память от церковных старост. Порой – но не всегда – согрешившая трижды должна была на коленях обползти церковь. Но уже в начале XX в. этот способ исчез и «вместо него часто священник обязывал молодую поработать у него в огороде несколько дней».
Нецеломудрие невесты: «Хорош соболек, да измят!» – мог осуждать только новобрачный и его род, причем особое право срамить имели женщины мужниного рода: мать и сестры мужа, невестки. К концу XIX в. скорее типичным было сокрытие молодоженом провинности его избранницы.
Чтобы подчеркнуть позор невесты, на воротах согрешившей невесты вывешивали хомут, в других мазницу, в третьих рогожу, обмазывали нечистотами стены дома; пробивали в печи дыру, пачкали стены грязью, били окна в доме родителей невесты. Иногда опозоривание выражалось в том, что кто-нибудь из свадебных «бояр» лез на крышу хаты невесты с ведром воды и оттуда брызгал ею на присутствующих – символический знак невоздержанности новобрачной, ее готовности отдаваться любому, чтоб каждому досталось (как брызги воды). Все действия сопровождались словесным поношением позорящими словами.
Типичными позорящими действиями были: измарать рубаху девушки (со словами «Запачкала ты себя с таким-то каким-то беззаконием!») сажей или дегтем, но родители могли откупиться, выставив мiру угощение.
Самым старым (известным с XV в.) способом осрамления невесты во время свадебного пира было «подать родителям «худой» (плохой, дырявый) ковш с вином, прорванный в середине блин, а к дуге телеги привязать худое ведро». Случалось, что на головы сватам и отцу такой невесты надевали дырявый горшок. Сама лексема худой в русском языке означает одновременно и «плохой», и «дырявый».
В некоторых губерниях срамить девушку, незаконно прижившую ребенка, к концу XIX в. стало не принято, но девушка по общему приговору должна была убирать отныне волосы в две косы без девичьей повязки, покрывать их волосником (отсюда термин самокрутка
Чем дальше от центра и Южной Руси, тем терпимее было отношение к потере девственности. Если в Калужской губернии информатор сообщал, что «случаев, когда бы девушка, имея незаконнорожденного ребенка, вышла замуж, не было», то в Тверской «никакого публичного посрамления оказавшейся нецеломудренной» не устраивалось. Нет данных, что была какая-то систематичность в ритуалах позора для девушек в Казанской губернии – там к конце XIX в. вообще бытовало присловье: «Жену с почина берут». В Пермском крае родители не видели ничего дурного в том, чтобы девушки были в поиске любого себе до свадьбы, а в Мезенском уезде невинность девушки вообще ценилась мало – родившая скорее находила себе мужа, поскольку доказала, что способна рожать.
Описывая Сольвычегодский уезд Вологодской губернии, информатор заключил: «Редкая девушка не дает потыркать своему миляшу до свадьбы… Мужики говорят, что без этого нельзя жить, а бабы – «ой да щё, ведь нам пущае вашего хочеся!»
Посрамляющих обрядов на Русском Севере не водилось, хотя девственность ценилась. В удаленных от центра деревнях было то же: в условиях переизбытка мужчин возможность интимных отношений с женщиной ценилась не только на словах, но и на деле (среди охотников, золотоискателей и рудознатцев). Родители девушек, получавшие за несохраненную девственность своих дочерей иной раз большие компенсации, имели свою выгоду: ребенок дочери-девушки нисколько ее не бесчестил, его охотно воспитывали, отвечая укоряющим: «Плевок моря не портит».
Иное дело центральные, южные, юго-западные, отчасти западные районы России. До 1861 года помещики в посрамление провинившейся там приказывали «резать косу», острижение ее оставалось наиболее распространенным из женских позорящих наказаний.
Уже в 1841 г. один из наблюдателей-калужан записал: «Целомудрие не имеет большой цены в глазах нашего народа, и во многих губерниях уже уничтожился старинный обычай вскрывать постель молодых. Отец и мать говорят жениху: «Какая есть – такую и бери, а чего не найдешь – того не ищи!»
Обыденная мудрость в отношении целомудрия девушки в Вологодской губернии, хоть и ориентировала на то, чтобы соблюдать нравственную чистоту, коли это не удавалось, не требовала публичных оскорблений («разве что муж буде поколотит») и издевательств.
К концу XIX в. утрата девственности переставала быть фактом, который следовало обнародовать. «Вообще об отношениях молодежи можно сказать, что баловаться стало просто», – заключил современник-аноним. Народная молва – с характерной для просторечия прямотой – припечатала смену прежних взглядов на обязательность девственного состояния перед свадьбой точным присловьем: «Девка хоть и дырява, зато морда не корява!». А уж если добрачную беременность удавалось «прикрыть венцом», вопрос о том, что случилось до него, вообще старались не поднимать. На Вологодчине отец невесты давал за беременной дочкой еще и корову к приданому – «для прокормления младенца».
Напрасность позорящих наказаний точно сформулировал и информатор-костромич: «Хоть срами, хоть нет, а другую жену уж не дадут». Он заметил, что к рубежу XIX— XX вв. если супруг не находил в молодой жене того, что соответствовало его ожиданиям, то самое большее было «ее поначалу тузить», а со временем дело обходилось. Растущую допустимость добрачных отношений молодых в этой части России трудно не заметить. Если в начале XIX в. девушку родня позорила словами о том, что та «замарала хвост» до свадьбы, то в конце на все укоры молодая, как сказывали, могла ответить: «Поспала — ничего не украла!»
Мать или бабушка той, что согрешила, теперь на любые нападки привычно ответствовали: «Чей бы бычок ни скакал, а телятко наше», «Грех да беда, с кем не бывал!», «Грех сладок, а человек падок!»
Менялось общество, ломались традиции – трудно сказать, было ли это катастрофой, падением морали, крушением нравственности или складыванием новых представлений о допустимом и даже естественном?