Когда я был совсем маленький, мы жили в Будапеште. Мама попросила меня найти котенка.
Мы жили на втором этаже длинного пятиэтажного дома с длинными коридорами и скудным освещением, где в подъездах пахло сыростью, а на стенках не были закрашены следы от автоматных пуль. Их когда-то запретили закрашивать - следы от восстания 1956 года, когда, как говорил папин знакомый, на каждом фонаре городского парка висело по коммунисту. Рядом с домами был памятник Ленину, за ним - белая стена с выступами, на которые во время праздников вешали венки. А еще рядом был магазин, машины разгружались во дворе, роняя на землю куски сухого льда. Он обжигал руки, но растворялся без следа, даже мокрых пятен не оставляя: он ведь был из углекислого газа. А еще на соседней улице стоял Газ 69. Мы с другими мальчишками залезали туда через брезент и крутили руль, переключали рычаги. Хорошо нас тогда не поймали.
Так вот, мама, находясь в романтическом настроении, пожелала котенка. Я нашел его - несчастного, черного, всего в каких-то проплешинах. Оказалось, это был стригучий лишай. Мама в ужасе спровадила животину прочь, напоив ее молоком. А я потом долго лечился: меня мазали какой-то пахучей гадостью из бутыли и было очень неприятно спать, всему измазанному. И голову мне обрили, да...
Потом, уже в Москве, на Птичьем рынке (я тогда учился в начальной школе), мне глянулся маленький котенок. Он был такой красивый, белый, гладкий, с черной мордочкой и черными перчаточками на лапах. Он так жалобно пищал, что я сел на уши родителям, и с воплями, со слезами, упросил купить это существо. Если бы мы знали, кого покупаем, обходили бы рынок за километр. К сожалению, о сиамских кошках я узнавал исключительно из практики. Уже покусанный, поцарапанный и испуганный насмерть.
Сима любила только одного человека - моего отца. Нас с мамой она терпела, считая членами прайда, но вольностей не спускала. Например, стоило матери повысить на отца голос, Сима кидалась и впивалась зубами ей в руку или в ногу. Стоило мне как-то неуважительно ее стряхнуть, расплата следовала моментально. Самое ужасное было, когда у Симы появились котята. Для соития ей привезли сиамского кота, толстого и тупого. Которого она потом хорошенько отходила по морде лапами и прогнала. С мелкими собаками она на улице тоже, впрочем, расправлялась, так что маме настойчиво советовали брать ее на шлейку.
Так вот. Котята. Мама с папой куда-то уехали, я отправился в пионерлагерь. Симу попросили кормить соседку Любу. Это было роковой ошибкой.
Учительница Любовь Алексеевна была человеком деревенским. Поэтому, когда она готовила на плите, а Симка бегала и просила есть, она просто пихнула ее ногой, не думая о последствиях. Потом ее зашивали, делали уколы от бешенства (никто не поверил, что кошка могла сотворить такое, думали на здоровенную собаку). Усугублялось положение тем, что у Симки были котята. Когда я приехал, то вошел в квартиру с содроганием. Много пришлось перестирывать и отмывать, пластиковая ручка ванной была буквально перерублена когтями кошки, а в прихожей валялись сапоги, которыми Люба отбивалась от озверевшей Симы, явно желавшей выцарапать ей глаза.
Когда мать с отцом разводились, мама в сердцах крикнула: забирай свою гадину с собой! И Сима поехала с отцом на дачу к его новой жене. Та, впрочем, терпеть кошку не стала и быстро устроила ей "случайную потерю". Причем отец всерьез горевал и ходил ее искать. Не знаю, да и не хочу знать, что с ней сделали. Даже при всех ее закидонах, я относился к ней с теплом. Нас она считала своими. Хоть и не главными.
Следующий заход на Птичий рынок мы сделали с беременной женой. У нас не было даже своей ложки, а мы неожиданно оказались хозяевами маленькой, дрожащей собачки. Это был не чистопородный джек рассел. Если кому-то ничего не говорит название породы, добавлю, что суетливей, эмоциональнее, человечнее трудно найти. Мы назвали его Чопом. Чоп был с нами, когда мы жили в коммуналке в Люберцах, на улице Хлебозаводской. В комнате с ледяными полами и с африканскими масками на стенах, где соседи пытались нас выгнать и собирали кучу жильцов из соседних квартир на собрание. Потом в общежитии, на первом курсе института. В выходные Чоп отправлялся вместе с маленьким Андрюшкой на квартиру к маме, где привередничал и обижался на хозяйку, потому что видел, что ее можно продавить и навязать чувство вины. Через год на прогулке в Санкт-Петербурге его потеряла теща. Много позже жена увидела его по телевизору - белая собачка с коричневым пятном, захватывающим глаз и ухо, с белым хвостиком-бубликом - на митинге коммунистов, где Чопа бережно держала в руках какая-то пожилая женщина с одухотворенным лицом.
После окончания института мы перебрались из общежития в московскую коммуналку. А оттуда - в квартиру в Королеве. И тогда я купил таксу.
Маленькую, черную таксу, дружелюбную, веселую. Она играла с детьми, носилась по квартире. Звали ее Тапа. Я ездил за ней на север Москвы. Там, в небольшом объеме, в одной комнате, обитало до сорока особей. Рычащих, визгливо лающих, лезущих на колени, под ноги, за спину, стоило мне сесть. Мохнатых и гладких, коричневых и черных, больших и маленьких. Такса это не просто собака. Это единственная собака, которая имеет чувство юмора. Ну и характер, естественно. Какой может быть характер у собаки, которая способна в одиночку, в норе бороться с лисом?
Тапа была хорошей, солнечной собакой. Взбрело же какому-то идиоту взорвать петарду посреди детской площадки. Тапа в ужасе кинулась бежать и моментально попала под машину. Я закопал ее под фонарем, на пересечении Валентиновской и Горького. Фонарь этот стоит и сейчас, только покосился.
Вторая такса, Инга, нам досталась по случаю. Она была старая, толстая, большая. Настолько толстая, что с трудом передвигалась. У хозяйки ее был инсульт, а дочка при беременности не могла переносить даже собачьего запаха - аллергия на шерсть. И ее отдали нам. Мы тогда жили на Горького, в доме, на тринадцатом этаже.
Инга жила с нами чуть больше года. Сначала мы переделали ее имя на Пингус (pinguis на латыни означает "жирный"). Она изрядно похудела, ожила, почувствовала интерес к жизни. На даче она упорно ловила мышей. В машине она сидела в ногах и выскакивала на каждой остановке, чтобы разведать все вокруг. Мы даже в Оптину пустынь с ней ездили. Особенно она любила гонять нашу кошку Мусю, так что та жила на подоконниках и шкафах, только изредка решаясь спуститься вниз.
К сожалению, спустя время, у Инги отказали почки. И мы поклялись не заводить больше собак - мучительно больно было с ними расставаться.
А кошка жила в церкви. Однажды, маленькая Саша спросила что-то у матери во время миропомазания. Та автоматически ответила "да". Саша подскочила
"Что, кошке тоже мазать будут?!"
Кошку мы взяли с собой в дом прямо из церкви. Она прожила семнадцать лет. Два раза у нее были котята, мы их успешно раздавали по интернету. Маленькая голова, большие уши, полосатая, она оказалась знатным мышеловом. На даче иногда в день брала до полутора десятков мышей.
В 2012 году мы переехали в частный дом, где живем и сейчас. Там к Мусе присоединилась абиссинская кошка Еся, которую я купил в кредит))). А еще куча всяких других котов и кошек, которые либо приходили (или приползали) сами, либо их приволакивали дети. Их имена о том свидетельствали. За то время, пока мы находились на своих десяти сотках, у нас побывали:
Еся, Муся, кошка Бомж, кошка Димасик, кошка Пупсик, Юс малый, Юс большой, Краснонос, Ушкан, Бритиш (большой британский кот), Фёдор Михайлович (взяли с передержки в ветеринарной клинике, врачи спасли маленького котенка от ворон), Серянка, Чернушка, Трешка, Азязя, Брошка, Лапка...
В общем, список можно продолжать. Процесс кормления захватывает. Учитывая, что трехкилограммового пакета хватает на несколько дней. Однажды Бомж приволок крысу, и все остальные кошки на нее охотились и упустили. Только Димасик караулил до самого утра, выждал момент и свернул ей голову. Мы проснулись от предсмертного крысиного писка.
Я уже не протестую и не слежу за изменениями на кошачьем фронте. Смирился. Кошки, собаки и другие звери - это данность. Объективная реальность, данная нам в ощущении. Вот такая философия.