Легкая, почти невесомая строка Пушкина навсегда поселила в русской литературе призрачный, но пленительный образ — «гёттингенская душа». Вспомним Владимира Ленского, его «вольнолюбивые мечты» и «пылкий, довольно странный дух». Это был не просто портрет романтика. За ним угадывался реальный типаж выпускника Гёттингенского университета — одного из рассадников европейского свободомыслия, куда устремлялись лучшие умы России на запевале XIX столетия.
Но как случилось, что дух этого немецкого города, затерянного среди лесов Нижней Саксонии, перелетел через пол-Европы и обрел новую родину в древней Москве? История эта началась не с Пушкина, а с другого, не менее знаменитого барона.
Детище Мюнхгаузена: Университет Свободы
В середине XVIII века не только литературный барон Карл Фридрих Иероним Мюнхгаузен поражал мир своими невероятными историями. Его тёзка и современник, Герлах Адольф фон Мюнхгаузен, творил чудо не менее поразительное, но реальное. Под его попечительством, под сенью английской короны ганноверских курфюрстов, в тихом Гёттингене расцвел университет нового типа.
Это была не средневековая цитадель схоластики, а живой организм Просвещения. Его устав был пронизан золотым принципом — libertas philosophandi — свободой научного поиска. Здесь профессор был не передатчиком готовых истин, а искателем, ведущим за собой студентов. Здесь библиотека противостояла королевским собраниям, а ботанический сад благоухал диковинными растениями со всего света. Сюда, в этот «приют муз и учености», стекались юные таланты со всей Германии, Англии, Скандинавии. А вскоре потянулись и из далекой, загадочной России.
Русские паломники в царстве разума
На рубеже веков дороги из Москвы в Гёттинген стали протоптаны. Молодые дворяне — Александр Тургенев, Андрей Кайсаров, Алексей Гусятников — ехали сюда не по воле случая. Они везли с собой томики Шиллера, романтические грезы и жажду познать ту самую «науку свободы», о которой шептались в московских литературных обществах.
Что же они находили? Городок, утопающий в зелени садов, омываемый водами Лейне. Улицы, полные жизнерадостной, многоязычной толпой студентов. И — сердце Гёттингена — его профессоров. Гигантов мысли, таких как историк Шлёцер, чей критический ум впервые распутал клубок русских летописей, или филолог Гейне, учивший вчитываться в античных авторов не как в музейные экспонаты, а как в живых собеседников.
И здесь, в стенах аудиторий и за чашкой кофе в профессорских гостиных, рождалось удивительное явление: пламенная любовь немецких ученых к России. Они видели в ней не варварскую окраину Европы, а молодого гиганта, наследника дела Петра. Особенно ярко эти надежды вспыхнули, когда над Европой сгустились тучи наполеоновских войн.
Надежда Севера: Россия против Узурпатора
В то время как французские орлы поглощали одно немецкое княжество за другим, взоры гёттингенских «сочувственников России» обращались на Восток. Профессор Шлёцер, с восторгом получавший орден от молодого императора Александра I, на лекциях указывал на лавку с русскими студентами: «Смотрите! Вот доказательство рвения России к просвещению!».
«Между тем, как необузданная Франция предписывает законы почти всей Европе, — гремел он с кафедры, — пусть осмелится она хоть малейшую нанести обиду всемогущей России... Они одни только держат равновесие в Европе!».
Русское сердце Александра Тургенева трепетало от гордости. В этих словах была не только лесть. Была вера. Вера в то, что Россия — не просто военная сила, но и носительница иной, свободной от тирании, культуры. И наука должна была стать мостом между двумя мирами.
Москва: Второе рождение Университета
Тем временем в Москве просвещенный попечитель Михаил Никитич Муравьев задумал великое дело — второе рождение Московского университета, который к тому времени переживал годы упадка. Взгляд его был устремлен в Гёттинген. Через сеть посредников, главным из которых был профессор Кристоф Мейнерс, в Москву полетели приглашения.
И они находили отклик. В Россию ехали не искатели легкой наживы, а энтузиасты, желавшие «посвятить себя России». Первым среди них был философ и филолог Иоганн Теофил Буле. Вместе с ним прибыли ботаник Гофман, статистик Грелльман и другие.
Они привезли с собой не только книги и приборы. Они привезли ту самую «гёттингенскую душу» — дух свободного исследования. Буле читал лекции по философии Канта и истории искусств, издавал первый в Москве научный журнал — «Московские ученые ведомости», созданные по гёттингенскому образцу. В его доме собиралась будущая элита — Грибоедов, Чаадаев. На публичные лекции немецких профессоров стекалась вся просвещенная Москва.
Университет оживал. Немецкая научная модель — единство преподавания и исследования — пускала корни в русской почве. Из стен университета вышли те, кого Пушкин назовет друзьями-наставниками: сам Александр Тургенев, Петр Каверин, Александр Куницын.
Так осуществилась великая трансконтинентальная связь. Гёттинген, созданный волей барона Мюнхгаузена, видевший в России надежду в борьбе с Наполеоном, передал свою «душу» — свои идеалы, свои методы, свою веру в силу разума — Московскому университету. И когда Пушкин выводил свои ироничные, но полные любви строки о Ленском, он отдавал дань уважения этой незримой, но прочной нити, что связала зеленые улицы Гёттингена с первым университетом России, дав ему силы стать Alma Mater для целой плеяды гениев.