Бывают моменты, когда ты понимаешь, что между тобой и всем миром выросла невидимая, но абсолютно непробиваемая стена. Ты смотришь сквозь нее, ты видишь людей, ты даже слышишь их слова, но ты не можешь до них докричаться. Ты говоришь, кажется, на одном языке, но твои слова — о выживании, а их — о жизни. И они, отскакивая от стекла, падают к твоим ногам бессмысленными камешками.
Мой мир накрылся стеклянным колпаком в тот день, когда я осталась наедине с еще не родившимся ребенком и тишиной. Тишиной, которая давила, звенела в ушах и была гуще, чем любая тьма. Смерть мужа — это не просто горе. Это ампутация. Это ощущение, что у тебя отняли часть твоего тела, часть твоего будущего, часть воздуха, которым ты дышишь. И ты остаешься инвалидом в мире, где у всех все цело.
Люди приходили. Первое время. С пакетами поношенной, но чистой детской одежды. С торопливыми, заученными фразами «держись» и «мы с вами». Их жалость была как слабый луч фонарика в кромешной тьме — на секунду освещала край пропасти, а потом гасла, и становилось еще темнее. Они уходили. Возвращались в свои теплые, пахнущие едой и уютом квартиры, к своим мужьям, к своим неразрушенным мирам. Они не предатели. Они просто не могли вынести чужого холода. Наверное. Или мне просто хочется так думать. А я оставалась. Одна. С грузом, который с каждым днем становился все тяжелее, и с чувством, что меня не видят по-настоящему. Что мою изнанку, мой ежедневный ад, мой немой крик — никто не замечает.
И тогда пришло самое страшное одиночество. Не когда тебя покинули, а когда ты понял, что ты — призрак. Ты есть, но тебя нет.
«Обязательно найдешь подруг среди мамочек!» — говорили мне. Ложь. Я от них бежала, как чумы. Их счастливые, уставшие от быта лица вызывали не зависть, а панический, животный ужас. Ужас за свою сломанную жизнь, которая никогда уже не будет похожа на их.
О чем мне было с ними говорить?
О том, как считаю копейки до зарплаты, выбирая между пачкой самых дешевых подгузников и едой для себя? О том, как работала до последнего дня, пока живот не становился каменным, лишь бы заплатить за ту самую "бабушкину" комнату в ветхом доме? Или, может, о том, как мой четырехмесячный сын разрывался за тонкой стенкой, звал меня, а я, сжимая трубку мокрыми от слез ладонями, должна была слащавым голосом говорить клиенту: «Рада вас слышать! Чем могу помочь?»
А их разговоры... Они резали слух, как стекло. «Муж вчера принес...», «Не могу выбрать между двумя салонами...», «Водим на три развивашки...». Это был не просто другой уровень жизни. Это была другая галактика. Параллельный мир, в который у меня не было визы.
Старые друзья остались в «до». А новые... Новые могли быть только среди таких же, как я. Среди таких же утопающих. Но я боялась смотреть им в глаза. Потому что в них я видела свое отражение — такое же потерянное, испуганное, изможденное. И это было невыносимее, чем любая жалость. Билет в один конец.
Так я и жила. Не в мире людей, а в вакууме между их мирами. Не прижилась. Не вписалась. Чужая среди своих, и своя только среди чужих проблем.
Знакомо это чувство? Чувство, что ты смотришь на всех через толстое, грязное стекло? Что твоя правда — слишком горькая, слишком неудобная, слишком «неформатная» для этого мира?
Продолжение следует.