Екатеринбург утопал в ноябрьской слякоти. Сумерки наступали рано, превращая город в подобие разросшейся грибницы: огни рекламных вывесок отражались в бесконечных лужах, с неба сеялась мелкая, ледяная крупа. Антон брел по знакомым улицам, не ощущая под ногами ни асфальта, ни времени. Он был пустой скорлупой, выброшенной на берег рутины: работа младшим менеджером в отделе логистики, которая давно превратилась в источник зарплаты, а не смысла; однокомнатная квартира в панельной пятиэтажке, пахнущая одиночеством и разогретыми пельменями; редкие, всё более натянутые встречи с друзьями, которые обзавелись семьями и ипотеками.
Он гулял без цели, позволяя ногам нести себя куда попало. Район, в котором он оказался, был старым, промышленным. Здесь еще стояли «хрущёвки» и двухэтажные кирпичные здания с облупившейся штукатуркой. И вот тогда он её увидел.
ЦТП. Низкое, серое, бетонное здание, похожее на бункер, с ржавой дверью и зарешеченным окошком. Он проработал здесь одно лето, сразу после техникума, помощником оператора. Скучная, пыльная работа — проверять счетчики, снимать показания, таскать инструменты. Он почти забыл о том времени. Но сейчас, глядя на знакомую, покрытую граффити дверь, память выдала чёткий, как выцветшая фотография, кадр.
Странная дверь. Она была в дальнем углу подстанции, за стеллажами со старыми журналами «Радио» и ящиками с барахлом. Небольшая, метра полтора в высоту, из тёмного, почти чёрного дерева, с массивной железной скобой вместо ручки. Она не вписывалась в утилитарный, советский интерьер ЦТП. Угрюмый, пропахший табаком и ржавой водой дядя Женя, однажды заметил его любопытный взгляд.
«Не лезь туда, паря— буркнул он, затягиваясь «Беломором». — Это не наша дверь. Она тут ещё с советов, наверное. Не открывается. И не пытайся. Забудь».
Антон и забыл. На двадцать лет. Но сейчас, стоя перед ЦТП, он вспомнил её с поразительной ясностью. Вспомнил холодок, который пробегал по спине, когда он проходил мимо. Вспомнил, как однажды, оставшись один, попытался дернуть скобу. Она не поддалась. Но ему показалось, что из-за неё доносится едва уловимый звук — не гул воды в трубах, а что-то иное. Шелест листвы, может быть.
Безумие. Конечно, безумие. Ему было сорок, а не двадцать, чтобы лазить по заброшенным подстанциям. Но внутри что-то ёкнуло. Это было первое за долгие годы чувство, отличное от апатии. Любопытство. Тот самый зуд неизвестности, который заставлял его в детстве залезать на чердаки и в подвалы.
Замок на главной двери был старым, навесным. Антон, к своему удивлению, с силой дёрнул его — и ржавый штырь с хрустом выскочил из петли. Дверь со скрипом поддалась.
Внутри пахло пылью, озоном, старым железом и чем-то затхлым. Всё было так, как он помнил, только ещё более заброшенно. Стеллажи стояли на тех же местах, покрытые толстым слоем пыли. И в самом дальнем углу, куда не доходил тусклый свет с улицы, была она. Чёрная дверь.
Она казалась ещё более чужеродной, чем в памяти. Дерево было тёмным и гладким, будто отполированным бесчисленными прикосновениями. Железная скоба, покрытая патиной, манила. Ни замка, ни засова. Антон медленно подошёл, затаив дыхание. Его сердце колотилось где-то в горле. Он протянул руку, коснулся холодного, шершавого металла.
И потянул на себя. Скоба поддалась с тихим, но отчётливым щелчком. Он толкнул дверь. Она открылась бесшумно, настежь. И Антон замер, не веря своим глазам.
За дверью был не другой закуток ЦТП, не комната и не улица. За дверью был темный лес.
Обычный, казалось бы, среднерусский лес. Сосны, берёзы, осины. Сквозь кроны пробивался мягкий, рассеянный свет, будто пасмурным днём. Пахло хвоей, влажной землёй и прелыми листьями. Воздух был свежим и прохладным.
Антон осторожно переступил порог. Дверь захлопнулась за его спиной так же бесшумно, как и открылась. Он обернулся. Дверь стояла посреди леса, одинокая и невозможная, прислонённая, казалось, к пустоте. Скоба с этой стороны была такой же.
Он сделал несколько шагов вглубь. И тут его охватило странное, гнетущее чувство. Что-то было не так. Лес был… тихим. Слишком тихим. Он вслушался. Да, был ветер. Он чувствовал его прохладу на щеках, видел, как колышутся верхушки деревьев, как с берёз сыплется жёлтая листва. Но не было звука. Ни шелеста листьев, ни свиста в иголках сосен. Ветер был безголосым. Не было птичьего щебета, ни жужжания насекомых, ни треска сучьев. Только абсолютная, оглушающая тишина, сквозь которую пробивался лишь звук его собственного дыхания и стук сердца в ушах.
«Галлюцинация, — подумал он. — Срыв. Переутомление». Он снова посмотрел на дверь. Она была его единственной нитью с реальностью. Он должен был вернуться. Но что-то внутри, то самое детское любопытство, шептало: «Посмотри ещё. Сделай ещё шаг».
И он пошёл вглубь леса.
Он шёл недолго, может быть, минут десять, как между стволами сосен впереди показалась ещё одна дверь. Она стояла прямо на поляне, ни к чему не прислонённая. Это была ярко-синяя, облупившаяся дверь, какую можно увидеть в деревенских домах, с простой железной ручкой.
Сердце Антона забилось чаще. Он подошёл и, уже не раздумывая, взялся за ручку. Дверь открылась.
За ней был не лес. За ней был бесконечный, уходящий во все стороны тёмный подвал. В воздухе висела пыль, пахло старыми книгами, картошкой и сыростью. И в центре этого пространства, под одиноким светом лампочки без абажура, стоял игрушечный деревянный грузовик, который ему подарили на шестой день рождения. Тот самый, с отвалившимся колесом, который он потерял во дворе и горько плакал по нему. Он стоял там, будто только вчера с ним играли.
Вместо того чтобы отступить, Антон сделал шаг внутрь. Пыльный воздух щекотал ноздри. Он прошел мимо грузовика, его пальцы сами потянулись к отвалившемуся колесу, лежавшему рядом, но он не стал его поднимать. Он шёл вглубь этого подвала-воспоминания, и с каждым шагом тени по краям сгущались, принимая знакомые очертания: вот фигура отца, строгая и невысокая, вот тень матери на кухне. Они были беззвучны, как мимы в гигантском театре его прошлого. Он прошёл сквозь них, как призрак, и вышел с другой стороны, где его ждала ещё одна дверь — на этот раз серая, металлическая, как в школе.
Он вошел в неё и оказался в школьном классе. Тот самый, из его начальной школы. Парты с откидными крышками, зелёная доска, на которой мелом было написано: «Жи-ши пиши с буквой И». За одной из парт сидел он сам. Маленький, лет восьми, в коричневой форме, старательно выводящий крючки в прописи. Антон застыл на пороге. Маленький Антон поднял голову и посмотрел прямо на него. В его глазах не было ни удивления, ни страха. Только глубокая, недетская печаль. Взрослый Антон медленно прошел между рядами парт. Он видел затылки других детей, видел учительницу, что-то объясняющую у карты. Никто не реагировал на его присутствие, кроме его же двойника. Тот маленький мальчик провожал его грустным взглядом, пока Антон не вышел через противоположную дверь, которая вела прямо в зал ожидания вокзала.
Это было следующее сюрреалистическое место. Бесконечный вокзал. Ряды одинаковых скамеек уходили в туманную даль, под высоким, невидимым потолком. На скамьях сидели люди, но их лица были размыты, как на старом, испорченном фото. Никаких звуков, кроме тихого, механического гула, исходящего отовсюду и ниоткуда. Антон шёл по центральному проходу, и ему казалось, что эти безликие силуэты поворачивают головы, провожая его незрячими взглядами. Он ускорил шаг, стремясь к единственной выделяющейся точке в этом монотонном пространстве — к очередной двери, старой, дубовой, с витражным стеклом.
Он вошел и очутился в комнате своей первой студенческой любви. Та самая общажная комната в общежитии, с плакатом «Кино» на стене и запахом дешёвого кофе. Девушка, которую он когда-то любил до одури, сидела на кровати и смотрела в окно. Она была точь-в-точь такой, как в тот день, когда они расстались. Она обернулась, и её глаза были полны слёз. «Почему?» — прошептала она. Антон хотел что-то сказать, объяснить, попросить прощения, но слова застряли в горле. Он мог только пройти сквозь комнату, чувствуя на себе её взгляд, полный упрёка и боли, и выйти в следующую дверь — в свой собственный унылый кабинет.
Он видел себя за компьютером, сгорбившимся, с пустым взглядом. Тот Антон выглядел измотанным и постаревшим. Он поднял голову, и их взгляды встретились. В глазах двойника Антон увидел тоску, такую знакомую и всепоглощающую, что ему стало физически плохо. Он почти бегом миновал это место, проходя сквозь ряды таких же безликих офисных кабинок, пока не наткнулся на очередной выход.
И вот, перед ним появилась следущая дверь. Она была простой, деревянной, крашеной коричневой краской, с глазком и металлической номерной табличкой. Но табличка была пуста. От этой двери веяло таким леденящим, животным страхом, что Антон остановился как вкопанный. Внутри всё кричало: «Нельзя! Беги!» Но ноги сами понесли его вперёд. Какая-то неведомая сила, маятник, затягивающий в самую тёмную точку его души, тянула его к этой двери.
Он взялся за ручку. Она была холодной, как лёд. Он повернул её и толкнул.
Дверь открылась.
За ней был длинный, тёмный коридор. Стены были обиты каким-то тёмным, потрёпанным материалом, похожим на бархат. В воздухе витал сладковатый, тошнотворный запах тления и пыли. И в конце этого коридора, в кромешной тьме, что-то зашевелилось.
Вначале это был просто силуэт, сгусток мрака. Потом он начал двигаться. Нет, не двигаться — плыть. Он приближался, бесшумно и неумолимо. Антон не видел глаз, не видел черт. Он видел лишь искажённую, растянутую тень, форму, которая не должна была существовать в природе. Она была воплощением того самого страха, который живёт под кроватью, в щели между шкафом и стеной, в самом тёмном углу подсознания.
И этот страх смотрел на него. Антон почувствовал это — тяжёлый, липкий, всепроникающий взгляд, который пронизывал его насквозь.
Он отшатнулся, но не стал захлопывать дверь. Вместо этого он развернулся и побежал обратно, в лабиринт своих воспоминаний. Он бежал через кабинет, где его двойник с тоской смотрел ему вслед, через комнату в общежитии, где девушка всё так же плакала, через беззвучный вокзал с его безликой публикой. Он бежал, не оглядываясь, но чувствуя, как тот леденящий холод из последней двери настигает его, наполняет собой воздух, просачивается в лёгкие.
Отчаяние сжимало горло. Он бежал уже без надежды, понимая, что этот лес — ловушка, лабиринт, из которого нет выхода. Он был обречён бежать вечно, пока силы не оставят его, и тогда Оно настигнет.
И вдруг, впереди, между стволами деревьев, он увидел ещё одну дверь.
Новая надежда, острая и болезненная, вонзилась в него. Он собрал последние силы и рванулся к ней. Чем ближе он подбегал, тем знакомее она казалась. Стандартная металлическая дверь, какими оснащают подъезды. Белая краска, сколотая в нескольких местах. Глазок. И над ним — номер. «37».
Это была его квартира.
Сердце Антона затрепетало. Спасение! Он подбежал к двери, ухватился за ручку. Она была заперта.
«Нет!» — хрипло вырвалось у него. Он начал дёргать ручку, бить кулаком по холодному металлу. «Откройте! Откройте, чёрт возьми!»
Он нажал на кнопку звонка. Изнутри донёсся привычный, прерывистый треск. Никто не подходил. Он снова стал колотить в дверь, уже обеими руками.
«Мама! Папа! Откройте, это я, Антон!»
В его голосе звучали слёзы и животный ужас. Он прильнул к глазку, пытаясь разглядеть что-то внутри. Но там была только тьма.
И тогда из-за двери, очень отдалённо, словно из другого измерения, донёсся звук. Чёткий, металлический щелчок. Звук защёлкивания дверного замка.
Кто-то только что запер дверь изнутри.
Антон застыл, прижавшись лбом к холодной стали. Весь ужас, всё отчаяние достигло своего пика. И в этот момент, как удар молнии, в его сознании вспыхнуло воспоминание. Яркое, чёткое, вытесненное много лет назад.
Ночь. Глухая, пьяная, студенческая ночь. Он один в квартире, родители уехали на дачу. Его будят странные звуки. Стук. Сначала тихий, потом всё настойчивее. Он подходит к двери, замирает. Стук перерастает в глухие удары. Кто-то ломится в его квартиру. Сердце колотится, по телу бегут мурашки. Он боится пошевелиться. Он медленно, дрожащей рукой, приоткрывает шторку на глазке.
И видит лицо. Искажённое гримасой непонятной — то ли ярости, то ли отчаяния. Лицо мужчины. Потного, с дикими, безумными глазами. И это лицо… оно было смутно знакомо.
Антон медленно обернулся.
Тишина леса бла по-прежнему абсолютной, но теперь она была напряжённой, как струна. Тень из последней двери уже здесь. Она стояла в нескольких метрах от него, всё такая же расплывчатая, но теперь её контуры казались… человечнее.
И тут его осенило. Проваливаясь в паническое, слепое бегство от этой Тени, он описал круг. Он бежал не от неё. Он бежал к самому себе. К самой тёмной, самой отчаянной точке своего прошлого.
Тень сделала шаг навстречу. И в её искажённых, плывущих чертах Антон, наконец, увидел то, что не мог разглядеть тогда, в юности.
Он увидел свои собственные глаза. Сошедшие с ума от страха и безысходности. Свои волосы, свои губы, сложенные в беззвучный крик. Это было его лицо. Постаревшее, измождённое, но его.
Это был он. Он сам, из какого-то другого времени, из какого-то кошмара, который уже случился, или ещё только должен был случиться. Замкнувшийся круг. Преследователь и жертва в одном лице.
Тень протянула к нему руку — бледную, почти прозрачную. В её глазах плескалось нечеловеческое страдание и бесконечная, всепоглощающая тоска. Не угроза, а мольба. Призыв о помощи, который он когда-то не услышал, потому что тот, кто звал, был им самим.
Антон больше не чувствовал страха. Только леденящее, всепоглощающее понимание. Он стоял лицом к лицу с собственным отчаянием, которое, как раковая опухоль, пустило корни сквозь время и пространство. Дверь позади него была заперта. Не потому, что его не впускали. А потому, что он сам, когда-то, в прошлом или в будущем, повернул ключ, чтобы запереться от самого себя.
И теперь этому не было конца.
Автор криппипасты: Александр Зайцев (Ower)