"Всё громче и громче выступают фанатики украйнофильства, подготовляющие отпадение от России громадной Малороссии. (...) Самым страшным предвестием имперского распада следует считать так называемое мазепинство, т.е. ревностно подготовляемое восстание в Малороссии".
"Не страх, а очарование приковывало инородцев к России,—очарование безспорной силы. Всё это, увы, пошло прахом, когда Россия перестала побеждать".
"Как пища, попавшая в ваш желудок, так и мысль, усвоенная мозгом—они становятся вашими, если вы их достаточно переварили".
8 декабря 1911г.
Противогосударственная политика уступок на наших окраинах, особенно в Финляндии, наносит России неисчислимый вред.
Между прочими видами опасностей, отсюда вытекающих, нужно отметить следующие. Уступки и поблажки в Финляндии воспитывают не только тамошний сепаратизм, но возбуждают центробежные стремления и в тех частях Империи, которые давно перестали быть окраинами.
Ничем не заслуженные необычайные милости к ближайшим к Петербургу финским, шведским, немецким и эстонским колониям раздразнивают мечты о самостоятельности у маленьких народностей, давно замиренных, политически как бы навсегда заснувших, готовых к полному слиянию с Россией.
Видя, как центральная власть без всякой нужды создаёт особое государство за Сестрой-рекой, чуждое России и даже враждебное ей, начинают постепенно просыпаться Грузины, Армяне, Татары, Латыши и пр. Всем им подавай самостоятельность, или по крайней мере широкую автономию, которая сводится к паразитизму крохотных, когда-то покорённых национальностей на теле великого народа-завоевателя.
Даже в простой семье родители понимают, что значит дать какое-нибудь лакомство одному ребенку и не дать другому. Это равносильно тому, чтобы перессорить братьев, разжечь озлобление там, где его до тех пор не было.
Опасная ошибка императора Александра I в Финляндии и Польше повторена была при Александре II. Что касается Польши, политика уступок нам стоила двух кровавых мятежей и постоянного ожидания следующих. В Финляндии мятеж ещё зреет. и если его ещё нет, то потому только, что отступавшая по всему фронту финляндской политики Россия сама сдавалась перед ней без боя.
Никакой мятеж не сделал бы столько для полного отделения Финляндии, сколько сделало благодушие русского правительства, систематически обманываемое шведской интригой. Сверх местных поражений нашего государственного права такая политика ведёт к общему разложению Империи. Теперь зашевелились все стихии и элементы, когда-то спаянные могучею силою побед. Доходит до того, что даже бродячие пришельцы, вроде Евреев, дерзко требуют себе государственной самостоятельности, до своего особого сейма включительно.
Но что всего ужаснее, даже в основной толще господствующей русской народности начинается брожение, попытка к разрыву. Всё громче и громче выступают фанатики украйнофильства, подготовляющие отпадение от России громадной Малороссии.
Поезжайте также в Сибирь: тотчас за Уралом вы встретите сибирских, то есть чисто великорусских сепаратистов.
Прочитайте, наконец, записки провинциальных деятелей, добивающихся от правительства каких-нибудь полезных для их края мероприятий. Даже в таких записках вас поражает иногда забавное по серьёзности утверждение, будто, например, Прикамский край составляет нечто особое целое, имеющее какие-то свои права в качестве когда-то бывшего тут «Чердынского царства»...
«Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно». Измена своему единодержавию со стороны власти в одном месте, как трещина в здании, сразу передаётся и на другие части, сказываясь в потере связи и общего равновесия.
Ухаживая за Финляндцами, мы доигрались до того, что уже на самой Волге вырос очень серьёзный инородческий сепаратизм—татарский. О нём пока ещё мало говорят, но только потому, что очень уж скандальное развивается там явление, конфузное и постыдное для нашей ослабевшей государственности. Тут пришлось бы говорить не только о мечтаниях татарщины, но и об успехах её. Пришлось бы говорить о татаризации тех финских племён, которые не поддались обрусенью. Пришлось бы говорить об успехах ислама там, где безнадёжно отступило православие...
Мы теперь вошли в полосу великих исторических юбилеев—столетних, двухсотлетних, трёхсотлетних. Все эти юбилеи—воспоминания о торжественных победах нашей государственности в далёком прошлом. Грустно, что приходится переживать эти воспоминания в эпоху безславную и безпобедную, когда не только на полях битв, но даже в мирное время мы лишь Тем и занимаемся, что всё сдаём и от всех препятствий отступаем...
Самым страшным предвестием имперского распада следует считать так называемое мазепинство, т.е. ревностно подготовляемое восстание в Малороссии.
Петербургское правительство пробует не замечать этого движения, как оно старается вообще faire bonnue mine au manvais jeu (*делать хорошую мину при плохой игре). Движение это, мол, старое, возникшее полстолетия назад, или больше, и, стало быть, неопасное.
Но государственные болезни едва ли следует сравнивать с насморком, особенно болезни долговременные, вошедшие в привычку. Привычка к затяжной чахотке не спасает от потери обоих лёгких и довольно скверного конца.
Украйнофильское движение действительно появилось очень давно, но тяжесть вопроса в том, что именно теперь оно обострилось и начинает угрожать крайне серьёзными последствиями. Материал для всевозможных измен и политических расколов в России всегда был, но разница большая—горит ли горючий материал, или не горит. В России до тех пор не было ни инородческих, ни русских сепаратизмов, пока Империя оставалась победоносной. Всегда существовали Поляки, Финляндцы, Грузины, Армяне, Татары, но пока гремит под небом весенний гром нашей государственности, все маленькие народности испытывали искреннее смирение, искреннее благоговение к нашей власти.
Армянская и грузинская интеллигенция считала высокой честью служить России и носить имя Русских. Татары верили в Белого Царя столь же несокрушимо, как московские крестьяне. Финляндцы досеймовой эпохи храбро сражались за Россию. Даже многие Поляки умирали за общее имперское отечество. Между народностями в России было тогда не больше розни, чем между сословиями,—скорее меньше. Меч Петра Великого, сверкая молнией в руках суворовской школы, казался чудом Божиим. Не страх, а очарование приковывало инородцев к России,—очарование безспорной силы. Всё это, увы, пошло прахом, когда Россия перестала побеждать.
Мужественный Николай I упорно отстаивал державное обаяние России и вне, и внутри её, и умер непобеждённым. Но уже в его эпоху начались либеральные, т.е. разрушительные брожения, навеянные с Запада, и в течение нескольких десятилетий они серьёзно подорвали дух общественный.
От природы слишком чувствительный и мягкодушный император Александр II получил у Жуковского сентиментальное воспитание, т.е. наиболее расслабляющее дух из всех возможных. И сам молодой император, и его сверстники из высшей знати подготовлялись к царствованию не «на славу нам», и не «на страх врагам», как поётся в гимне,—а лишь к мирным, идиллическим «реформам», причём сил хватило на разрушение старого, и уже не хватило на создание нового. Не нашедший опоры ни в себе, ни в изнеженной знати, Александр II заключил первый после Петра Великого постыдный мир с уступкою части русской территории и с отказом от державных прав на Чёрном море. Вот момент, который я считаю несчастнейшим в нашей новой истории.
Безсильные извне, т.е. не нашедшие в себе сил для внешней победы, мы начали эпоху и внутренних самоизмен. Ослабевший меч мы заменили миртовой веткой и понесли её на инородческие окраины. Именно в царствование императора Александра II в числе множества других ошибок была принята пагубная политика в Финляндии. При Александре же II распустилось и посеянное в эпоху Шевченко украйнофильство с пропагандой Костомарова, Кулиша, Антоновича и Драгоманова.
Последние годы царствования Александра II я хорошо помню. Судя по моим школьным товарищам с Юга, малорусская молодёжь уже тогда бредила казацкими восстаниями, воскрешением запорожской вольницы и федеративным устройством России. Но тогдашнее движение в Малороссии ещё не доходило до мазепинства, т.е. до явной и открытой измены общерусскому отечеству. Малороссы и тогда не любили великороссов, но считали себя всё-таки русскими. «Украина-маты» понималась тем, что она и есть,—прекрасным краем огромной земли Русской, маленькой родиной в большом Отечестве. Как мне, великоруссу, своя Псковская губерния казалась наиболее родною, поэтической и желанной, так хохлу своя Полтавщина.
Но при благосклонном содействии русского правительства этот естественный и даже желательный провинциализм довольно быстро развился в национальный сепаратизм. Полуинородческое петербургское чиновничество давно потеряло политическую ревность единокровной, единодержавной Москвы. Принцип древнего собирания земли и накопления имперских прав давно уступил началу растрачивания последних.
В до крайности пёстром петербургском свете чрезвычайно много набилось Немцев, Финляндцев, Поляков, Грузин, для которых единство России было скорее пугалом. И особенно много оказалось в Петербурге Малороссов.
Усердно служа и пробираясь к верхам, они постепенно отвоёвывали для украйнофильства одну позицию за другой. То выхлопочут издательство малорусских книг, то шевченковские панихиды, обеды и вечера. То перевод Евангелия на малорусское наречие, то памятник Богдану Хмельницкому и т.п.
На моей памяти особенным толчком к развитию украйнофильства послужило разрешение малорусского театра. Это было уже при императоре Александре III. Хорошо помню, как меня изумила тогда эта мера. Трудно было понять, как государь— столь твёрдый и действительно русский патриот—мог решиться на такую рискованную меру. Приезд очаровательной Заньковецкой и талантливого Кропивницкого взбудоражил тогда Петербург.
Хохлы наши были в неописанном восторге, но мне тогда же показалось, что тут вовсе не искусство на первом плане, а политика. Для нас, великороссов, малороссийские спектакли были мало интересны. И комедия, и драма на Украйне слишком простонародны и даже старомодны, а главное—чаще всего они бездарны. Но это не мешало им собирать огромную малороссийскую публику, упивавшуюся именно этой деревенщиной как родной, самостийной культурой.
Раз позволено давать спектакли на малорусском языке, подумал я, то по всей Малороссии будут разъезжать труппы украйноманов и сеять этим путём национальное возбуждение. Театральная сцена сделается такой же школой украинского сепаратизма, какою были разрешённые правительством в Прибалтийском крае эстонские, латышские и немецкие гезанг-ферейны, художественно-литературные кружки и т.п. Не имея возможности громко обсуждать эту тему, я хорошо помню, что я считал разрешение малорусского театра большою государственною ошибкою, и думаю, что я был прав тогда.
В течение четверти века безчисленные малорусские группы привлекают внимание малорусского населения к отжившим или отживающим особенностям родного быта, заставляя дорожить ими, как святыней.
По-моему, это вредный романтизм, вроде, например, идеализации крепостного права. И в старой Украйне, и в казачестве, и даже в крепостном праве было много милого и красивого, однако жизнь идёт, мир меняется, меняется и Россия. Все мы, и Великороссы, и Малороссы, и Белоруссы, как и все другие народности, вынуждены отказаться от своих особенностей в пользу чего-то общего, что слагается всемирно. Когда-то у каждого племени, у каждой губернии, почти у каждого уезда был свой, например, головной убор. Все их точно ветром смело и на их месте воцарились общепринятые французский котелок и шляпка. Ничего с этим не поделаешь, да едва ли и следует гнаться за такими пустяками.
Не только покрышку для головы, но и самую внутренность человеческой головы невозможно уберечь от когда-то чуждого ей содержания, навеянного извне. Мне кажется, нельзя считать всё внешнее чуждым себе. Как пища, попавшая в ваш желудок, так и мысль, усвоенная мозгом—они становятся вашими, если вы их достаточно переварили.
Язык не есть исключительный признак национальности. Говорит ли Малоросс на родном своём наречии или на двоюродном, т.е. по-великорусски—он остаётся Малороссом, подобно тому, как едучи по той же Малороссии, не на волах, а по железной дороге, он вовсе не теряет своей национальности.
Общий язык есть один из сети государственных путей сообщения, скажем даже—главный элемент. Так как цель государственности—единодушие, то первое условие общего понимания—общий язык—должно считаться высочайшей государственной задачей. Для осуществления её не следует останавливаться ни пред какими препятствиями.
Государство может снисходительно отнестись к всевозможным различиям, устанавливаемым природой,—к различиям обычаев, нравов, характеров и даже религиозных убеждений. Нравственно менее идеальное, чем вера, единство языка—практически гораздо более необходимо, ибо для самого зачатия общественности нужно, чтобы граждане понимали друг друга. В силу этого простого требования государство обязано всемерно отстаивать единоязычие составляющих его племён. Единоязычие это достигается, как в Америке, строго проведённой единоязычной школой, а также единоязычными учреждениями, играющими роль школы, в том числе печатью и театром.
Не только государственный язык (закона, администрации и суда), но и язык общественный в государстве должен быть один.
Достигать этого единства должно, конечно, с известною осторожностью, разлагая тяжесть достижения на долгие годы, но государство никогда не должно забывать об основной своей цели. Одно из двух: или мы—государственный народ, сознательно преследующий исторические задачи, или материал для стихийных брожений, разрушающих друг друга. В первом случае отстаивать господство государственного языка мы, Русские, должны с тою же энергией, как свою жизнь.
Если бы наша петербургская бюрократия была национальной, то в течение 250 лет обладания нами Maлороссией, она уже достигла бы объединения столь родственных наречий, каковы и малорусское, и великорусское. Уже теперешний наш литературный язык не есть чисто великорусский, ибо он включил в себя множество слов и даже грамматических влияний южно- и западно-русских (и ещё больше иностранных).
Вероятно, окончательный язык наш будет ещё более смешанным, но он будет иметь именно то драгоценное свойство, которого добивается государство—общепонятность. Общая национальность—дело далекого будущего.
Не принуждая инородцев быть великороссами, мы должны настоять, чтобы главный элемент нашей государственной культуры—язык наш—был бы общеупотребительным, как закон, которому мы все подчиняемся. Остальное дело времени и творческих сил природы. Мы не боимся соперничества родных братьев, тем паче—двоюродных: как в старые времена старшинство было за нами, так, вероятно, будет и впредь.
Старшинство определяется не мечтами и вздохами, не романтизмом и сентиментальностью, а способностью в каждую эпоху выдвинуть на арену соревнованья наибольшее количество трудовой энергии, таланта и героизма. Если потомство Великороссов не сумеет продолжить славные предания предков, то оно сойдёт со сцены, как сходили великие народы Греции и Рима, но Бог даст, до этого не так уж близко.
Мы, теперешнее поколение Великороссов, должны отчётливо уяснить себе характер заговора, составленного против всероссийского государства.
Идёт очень сильная предательская работа по обширному фронту.
Духовные потомки анафемствованного Мазепы привлекли к разрушению русского единства литературу, историю и, что позорнее всего, общих врагов наших - Австрийцев и Поляков.
В изменническом этом подкопе принимают участие многие профессора, дворяне, чиновники, получающие питание своё от казны. Под названием «украинских громад» действуют многочисленные малорусско-польско-еврейские кружки, развращающие студенчество и народных учителей, прививающие к ним, а через них и к простонародью, самую лютую ненависть к русскому народу и государству.
Пора правительству не только заметить это явление,—оно давно замечено,—пора бороться с ним не на живот, а на смерть.
Как пища, попавшая в ваш желудок, так и мысль, усвоенная мозгом—они становятся вашими, если вы их достаточно переварили.