Я стою на балконе своей квартиры. Своей. Семьдесят метров, вид на парк, ипотека под смешной процент. В руке — распечатка отчета по проекту, который я вела полгода. Премия — три моих оклада. Муж Андрей готовит ужин, с собакой под ногами. Наш милый, вечно линяющий корги.
Я звоню маме. Хочу поделиться. Про квартиру, про проект, про этот вечерний покой.
— Привет, мам!
— Лен, я занята, — её голос обрывистый, фоново стучит клавиатура. — Говори быстро.
Я делаю вдох и начинаю, стараясь вложить в голос улыбку:
— В общем, квартиру почти обустроили, ты же хотела фото? И по работе... закрыли тот сложный проект, мне даже...
Она перебивает, не дав договорить про премию.
— Почему «почти»? Шторы повесили? Я тебе говорила, какие надо брать — плотные, чтобы солнце не выжигало мебель. Ты, наверное, опять эти свои тюлечки купила?
Это началось не вчера. Это — язык, на котором мы общаемся с мамой всю мою сознательную жизнь. Язык вечного «а дальше?».
Сцена первая. Школа.
Я, сияющая, несу маме дневник с первой пятёркой по физике.
— Мам, смотри!
Она смотрит. Кивает.
— А по математике что? Опять четвёрка? Лена, нельзя расслабляться. Отличницу до конца года не дотянешь.
Сцена вторая. Университет.
Я поступаю на бюджет на престижный факультет. Вся семья празднует. Мама поднимает бокал:
— Поздравляю, дочка. Теперь главное — не зазнайся. И на втором курсе начинай думать о стажировке. Конкуренция везде большая.
Сцена третья. Работа.
Я устраиваюсь в крупную компанию. Хорошая зарплата для выпускника.
— Это неплохо, — говорит мама, пробуя салат, который я приготовила. — Но надо сразу ставить на повышение. Смотри, чтобы не засиделась на одной должности.
Каждое мое достижение она встречает не гордостью, а новым рубежом, который я должна взять. Моя жизнь для неё — это бесконечный список KPI, где галочка «сделано» не ставится никогда.
Я заканчиваю рассказ про проект, всё-таки выпалив про премию. Молчание в трубке. Потом:
— Это разовая премия или процент от оборота? Понимаешь, надо думать о стабильности. Вот Марина, дочка моей подруги, она...
Я перестаю слушать. Я смотрю на Андрея, который режет салат, и на нашего корги Марсика, который виляет хвостом, улавливая запах еды. У нас есть всё. Всё, о чем я могла мечтать в двадцать пять. Но в глазах мамы я всё ещё недостроенный проект.
— Мам, — осторожно говорю я. — Мы с Андреем думаем... может в следующем году съездить в Японию. Мечта же.
— Япония? — её голос становится на две октавы выше. — Это же дорого! Лучше эти деньги — на первоначальный взнос для второй квартиры. В инвестиционных целях. Или... — пауза, многозначительная. — Может, лучше ребёнка заведёте, а не в Японию поедете? Собаку вы уже купили, пора и о настоящем продолжении рода подумать.
У меня ком в горле. «Настоящее продолжение». А наша собака, которую мы обожаем, — это что? Репетиция? Недоразумение?
— Мам, Марсик — это не «вместо». Он — часть нашей семьи.
— Ну, конечно, конечно, — слышу я её снисходительный тон. — Я же ничего не говорю. Просто мысли вслух. Решайте сами. Вы же взрослые люди.
Это её коронная фраза. «Решайте сами». Но произносится она с такой интонацией, что ясно: любое моё решение, кроме одобренного ею, — заведомо ошибочно.
Я заканчиваю разговор под предлогом, что подгорает ужин. Лгу. Андрей уже всё выключил.
Я возвращаюсь к столу. Андрей молча наливает мне вина.
— Опять? — спрашивает он. Я просто киваю.
— Знаешь, — говорит он, — может, хватит звонить ей с хорошими новостями? Звони, когда плохо. Когда нужен совет. А хорошим... делись с теми, кто умеет радоваться.
Но я не могу. Потому что её одобрение — это тот самый финишный флажок, которого не существует. И я, как беговая собака на ипподроме, всё бегу за ним. Получила повышение — «а когда в директора?». Купила машину — «а следующей осенью не поменяешь на новую?». Поеду в Японию — «а почему не в Европу? Там культурнее».
Иногда мне кажется, что если я завоюю «Оскар», она спросит: «А почему не два?»
Я не знаю, чего она хочет. Может, чтобы я стала президентом корпорации к сорока годам? Или родила троих детей, при этом возглавив международный холдинг? Или просто чтобы я наконец-то сказала: «Мама, я всё. Я достигла потолка. Я — готовая версия себя».
Но я не могу этого сказать. Потому что тогда рухнет её вселенная, в которой я — вечно «в процессе». И, возможно, рухнет моя — потому что этот вечный бег за призрачным «достаточно» стал частью меня.
Я откладываю телефон. Смотрю на Андрея, на Марсика, на свою тарелку. И просто говорю:
— Спасибо за ужин. Вкусно.
Это маленькое, тихое достижение сегодняшнего дня. И его, кажется, никто не отнимет.