Я шёл стучать кулаком. Вышел — с поводком.
Лай — это звук, который ломает терпение не сразу. Сначала ты просто слышишь. Потом — слушаешь. Потом — ждёшь, когда он начнётся. И когда начинается, кажется, что он лает внутри тебя, под рёбрами.
Я жил над этой собакой два месяца. Каждый вечер — одно и то же: с 18 до 21 часов лай, жалобный, тянущийся, как струна, истончающийся и снова поднимающийся. Я пытался быть спокойным. Брал беруши. Включал музыку. Уезжал в кафе работать. Возвращался — лапы царапают дверь этажом ниже, снова лай, снова этот вой, как будто кому-то больно.
В чате дома я писал аккуратно:
Коллеги, квартирa 42, у вас собака? Можно как-то решить? Три часа лая подряд.
Ноль реакции.
На третий вечер я написал прямее:
Я уважаю животных, но давайте честно — это невозможно. Что происходит у вас?
Ответил какой-то смайлик. Саркастический. Из серии «ну ты и нытик».
На четвёртый вечер я сорвался. Вышел, спустился на этаж ниже, позвонил. За дверью — только лай, царапанье, и тишина между ними — такая, что будто дом задерживает дыхание.
Я стучал.
— Откройте! — сказал. — Собака с ума сходит!
Не открыли. Только лай — отчаяннее.
В этот момент дверь напротив приоткрылась. Мужчина лет сорока, в худи и с ноутбуком под мышкой.
— Они не дома, — сказал он. — Всегда так.
— Как «не дома»? — я приподнялся на эмоции. — Собака одна и орёт три часа?
— Бывает и до ночи, — пожал плечами он. — Подросток там. Родители… ну. Их почти нет.
Он говорил спокойно, как будто обсуждал погоду. А я вдруг понял, что злость — это энергия без информации.
— Подросток?
— Девочка. Лет тринадцать. Иногда выходит — хлеб купить. Собаку выгуливает плохо… но кто бы на её месте справился?
Секунды зависли, как пыль в луче.
— А родители?
Он усмехнулся — коротко, без радости.
— «Заняты». Мать на сутках. Отец — «в командировках». Они месяц так. Собаки боятся? Не знаю. Или не считают нужным.
Моя злость внезапно осела, как бетонная пыль. Внутри стало тихо и пусто.
— И что, так и будет?
— Обычно… — он помолчал, — у нас просто жалуются. И всё.
Я в этот момент понял, насколько просто — сказать «это не мои проблемы». Но когда рядом живое существо воет, а ребёнок живёт как взрослый — это всё становится слишком личным.
Снизу снова залаяли. Я спустился ещё на два этажа — к консьержке. У нас баба Таня, пенсионерка с характером, будто вышла из «Бригады».
— Татьяна Павловна, — сказал я. — Там собака одна. И ребёнок. Это нормально?
Она вздохнула, долго, будто открывала банку.
— Я знаю. Девчонка хорошая. Молчит, глаза вниз. Собака — двортерьер, молодой. Ему гулять надо, а он закрыт. Я звонила матери — «сама справится», сказала.
— И что делать?
— Я что, психолог? — буркнула. — Родители — стены. Только соцзащиту не вызывайте. Заберут — и собаку, и девку перемелет система. Сначала поговорите. По-людски.
Я поднялся, вернулся к двери 42 и прислушался. Лай был уже не злой, а сорванный — как будто горло у пса болит.
И тут щёлкнул замок.
Дверь открылась на цепочку. Девочка — тонкая, волосы в хвост, глаза огромные.
— Что? — спросила тихо.
Я вдохнул — и понял, что все мои заготовленные «нападки» превратились в пыль.
— Ты одна? — спросил я.
Она кивнула.
— Могу помочь? Собаку вывести, например?
Она моргнула — два раза. Словно это было слово из чужого языка.
— А вы… не будете… жаловаться? — спросила шёпотом.
— Я пришёл жаловаться, — сказал я честно. — Но увидел тебя.
Она открыла цепочку. Собака — худой чёрный пёс, белая грудь, глаза — золотые, настороженные. Он сначала рычал, потом понюхал воздух. Доверия мало, но надежда была.
— Его зовут Пират, — сказала она. — Мне страшно с ним выходить вечером. Там мужчины у магазина.
— Пойдём вместе, — сказал я.
Мы вышли. Собака рванула — его словно натянули на мир, как тетиву. Двор, снег, фонарь, пар из пасти. Минут пять он просто бегал кругами, как будто вспоминал, что такое свобода. Девочка стояла рядом, держала поводок двумя маленькими руками.
— Родители когда будут? — спросил я мягко.
— Не знаю, — сказала она. — Мама ночью иногда приходит. А папа… если денег нет, ругается. Лучше без него.
Мы прошли круг. Собака устала. В глазах девочки — тень взросления, которая приходит раньше времени.
Подъезд. Она тихо сказала:
— Спасибо. Не говорите никому?
— Давай так, — ответил я. — Я никому не угрожаю, не ругаюсь. Но если совсем тяжело — мы найдём помощь. Не чтобы забрать — чтобы поддержать.
Она кивнула. Улыбнулась чуть-чуть, как будто губы не привыкли к этому движению.
С того дня лай был, но реже. Я иногда слышал, как внизу хлопает дверь — девочка выводила Пирата днём. Иногда — я сам стучал к ней, брал поводок: «Минут на десять выйду, окей?» Она кивала, как будто мы играем в секретную игру, где правила — доброта и тишина.
Раз в неделю я видел её мать. Избитая усталостью, с руками, пахнущими антисептиком и дешёвым кофе. Она смотрела на меня настороженно.
— Вы кто? — спросила однажды.
— Сосед, — сказал я. — Помогаю Пирату гулять.
Она хотела сорваться в оборону, но в этот момент Пират подбежал к девочке, ткнулся носом и улёгся рядом. И мать вдруг, на секунду, сдулась. Взгляд стал человеческим. Ей тоже было страшно и тяжело.
— Спасибо, — сказала она. Без украшений.
Я кивнул.
Когда-то я хотел тишины. Потом — просто справедливости. А в итоге — оказалось, что иногда вместо того, чтобы требовать «правильно», надо просто открыть дверь и спросить: «Ты справляешься?»