Меня зовут Лариса. Мне 64 года. И я — плохая мать. Я поняла это только сейчас, когда лежу в своей постели и не могу встать.
У меня двое детей. Моя гордость — сын, Паша. И моя... ну, скажем так, моя тихая боль — дочь, Лена.
Пашенька — это все. С самого детства он был моей надеждой. Умный, серьезный, хваткий. Я вкладывала в него все. Я, простая медсестра, и муж-инженер, мы отказывали себе в последнем, чтобы у Паши был лучший репетитор по английскому. Чтобы у него был лучший костюм на выпускной. Чтобы он поступил на юрфак в Москву.
И он поступил. Он оправдал все. Сейчас ему 40, он — большой начальник в крупной фирме. У него дорогая машина, квартира в центре, умница-жена. Когда он звонит, я вытягиваюсь в струнку. «Привет, мам, у меня минута, — бросает он в трубку. — Все нормально? Ну, давай, у меня встреча». И я горжусь. Занят. Востребован. Успешный.
А Лена... Леночка — она другая. «Ветер в голове», — как вздыхал муж. Она с детства рисовала. Вместо математики — альбомы. Вместо института — «какое-то училище искусств».
«Мам, я буду художником!» — говорила она в 18 лет.
«Что это за профессия? — морщилась я. — На хлеб себе не заработаешь. Позорище. Вот брат...»
Она и не заработала. Ей 38. Мужа нет, детей нет. Живет в какой-то студии на окраине, вечно в краске, стрижка дурацкая, какие-то выставки, «перформансы». Она звонила редко. А когда звонила, я не знала, о чем с ней говорить. Ну, не о картинах же. Я всегда переводила разговор на Пашу: «А вот Паша наш...». Лена обычно быстро прощалась.
Я стыдилась ее. Честно. Перед подругами. У всех дети как дети, а у меня... «художница».
Три недели назад я упала. Прямо у себя в квартире, в коридоре. Поскользнулась на мокром полу. Дикая боль. Оказалось — перелом шейки бедра. В моем возрасте — это приговор.
Меня привезли в больницу, что-то там «собрали», а через неделю выписали. Домой. Лежать. «Минимум три месяца, — сказал врач. — И нужен уход. 24 на 7».
Я позвонила Паше.
«Мам?! — он был в настоящем шоке. — Как так? Господи... Шейка бедра... Это серьезно. Ох, мама, мама...»
Я ждала, что он скажет: «Сейчас приеду».
А он сказал: «Мам, ты же понимаешь, я не могу. У меня совет директоров. У меня сделка горит. Я... я сейчас все решу! Я найму тебе лучшую сиделку. Из платной клиники. Я все оплачу. Все-все! И... я пришлю курьера. Тебе что-нибудь нужно? Фрукты?»
Он прислал курьера. В тот же вечер. Огромную, безвкусную корзину с экзотическими фруктами, которые мне нельзя. И сиделку. Мрачную женщину, которая смотрела на меня, как на неодушевленный предмет.
Я пролежала с ней два дня. Она молча меняла мне утку и включала телевизор. А я смотрела на эту дорогущую корзину и выла. От тоски. От унижения.
Я не знаю, зачем я позвонила Лене. Наверное, от отчаяния.
«Лен, — прошептала я. — Привет. Ты... можешь приехать?»
«Что случилось, мама?» — она сразу все поняла по голосу.
Я рассказала. Она молчала. «Я... — начала я. — Я понимаю, ты занята, у тебя выставка... Но, может, хоть на выходные...»
«Я буду утром», — сказала она и повесила трубку.
Она приехала в шесть утра. На такси, через весь город. С одним рюкзаком. Вся в краске, как всегда. Она молча выставила за дверь мрачную сиделку. Она выкинула эту проклятую корзину с фруктами.
Она принесла мне бульон. Она поправила мне подушку. Она села рядом и взяла меня за руку.
Уже три недели она живет со мной. Она спит на надувном матрасе у моей кровати. Она моет меня, терпит мои стоны, мои капризы. Она читает мне вслух. Она рассказывает мне смешные истории про своих «художников». Она... живет со мной.
Паша? Паша звонит. «Мам, ну как ты? Сиделка нормальная? Что? Лена приехала? О, ну и отлично! А то я так замотался... Ну, лечись! Я на днях забегу!»
Он не «забежал».
Вчера ночью мне стало плохо. Поднялось давление, я начала задыхаться. Я испугалась, что умираю. Я не могла кричать. Я просто постучала по стене.
Лена вскочила в секунду. Она не растерялась. Она сделала мне укол, который мне прописали. Она вызвала «скорую». Она держала меня за руку, пока они ехали, и говорила: «Мам, дыши. Все хорошо. Я с тобой. Дыши».
И я дышала.
А утром я открыла глаза. Лена спала в кресле, уронив голову на мою кровать. Ее рука так и осталась в моей.
И я смотрела на нее. На мою «непутевую» дочь. На мою «неудачницу». И я поняла.
Я 40 лет гордилась «золотом». А оказалось, что это — позолоченная пустышка. И я 40 лет не замечала, стыдилась... настоящего бриллианта.
Милые мои женщины, как мне теперь жить? Как мне вымолить у нее прощение за мою слепоту? За то, что я всю жизнь делала ей больно? Я отдала всю любовь не тому...
