Моя мама, Нина Петровна, была святой. Не в церковном смысле, а в житейском. Всю себя — до последней капли — она отдала мне. Она вырастила меня одна в тяжелые 80-е и 90-е. Она не ходила на свидания, не устраивала «личную жизнь». Вся ее жизнь была во мне, в Оленьке.
Об отце у нас в доме говорить было не принято. «Бросил нас, — коротко роняла мама, и ее губы сжимались в суровую нитку. — Забыл. И ты забудь. Нет у тебя отца».
Я и забыла. Я росла с этой мыслью: есть я, есть мама, и есть «он» — предатель, пустое место.
Мамы не стало три месяца назад. Мне 58, я сама уже бабушка, но эта потеря накрыла меня, как ребенка. Я осталась совсем одна. Разбирать ее квартиру, ее вещи — было физически больно. Каждая кофточка, каждая чашка...
И вот, я добралась до «святая святых» — до антресолей. До «кладбища» советской эпохи.
Я знала, что там лежит она. Заветная коробка. Старая, картонная, с выцветшей надписью «Скороход». Сколько я себя помню, эта коробка стояла там. И сколько я себя помню, мне было строжайше запрещено к ней прикасаться.
«Оля, не смей! — кричала мама, когда я, шестилетняя, пыталась дотянуться до нее шваброй. — Не трогай! Это мамино!»
Я была уверена, что там — ее драгоценности. Бабушкины серьги или, может быть, облигации госзайма. Что-то бесценное.
Я сняла пыльную коробку, чихнула. Руки дрожали. Я открыла крышку.
Там не было ни золота, ни денег.
Там лежали письма. Аккуратные, тугие пачки, перевязанные аптечной резинкой. Десятки писем. Я вытащила верхнее. Чужой, размашистый мужской почерк.
«Моя дорогая Ниночка! Моя любимая! — прочла я. — Как вы там? Я получил твое письмо. Не могу поверить. У меня... дочь! Олечка! Я самый счастливый человек на свете. Целуй ее за меня. Я приеду, как только закончу здесь объект. Я привезу ей самую большую куклу. Я люблю вас. Твой Сергей».
Я села прямо на пол, на старый ковер. Сергей? Моего отца звали... Сергей? Мама никогда не называла его имени.
Я начала читать. Письмо за письмом. Десятки писем. 1967-й. 1968-й. 1969-й.
«Нина, родная, почему ты не отвечаешь? Я послал деньги переводом, ты получила? Как дочка? Уже ходит? Я так хочу ее увидеть!»
«Нинуля, что случилось? Я приезжал, но твоя мать сказала, что ты уехала. Ты меня избегаешь? Я что-то сделал не так? Я люблю тебя. Я люблю свою дочку».
«Нина, я был в вашем садике. Я видел ее. Издалека. Она такая... похожа на меня. Она — моя. Нина, умоляю, не лишай меня ее. Дай мне просто быть отцом...»
Я читала и не могла дышать. Я листала эти пожелтевшие страницы, исписанные чернилами, и передо мной вставал образ... не «предателя». А живого, любящего, отчаявшегося человека.
А потом я нашла последнюю пачку. Она была перевязана другой лентой. Я развязала.
Это были черновики. Написанные маминым, бисерным, «святым» почерком. Это были ее ответы ему. Ответы, которые она, видимо, не отправляла, а просто писала, чтобы выплеснуть злость.
«Не пиши сюда больше. У нее нет отца. Ты нам не нужен».
«Деньги твои мне не нужны. Я сама ее подниму. Забудь этот адрес».
«Сергей, если ты еще раз подойдешь к ее садику, я напишу заявление в милицию. Ты ее не увидишь. Никогда. Я сделаю так, что она будет тебя ненавидеть. Убирайся из нашей жизни».
Я сидела на полу в пустой маминой квартире. Солнце било в окно, и в его лучах плясали пылинки.
Это не он нас бросил. Это она. Она, моя «святая» мама, моя «жертва», хладнокровно и жестоко вырезала его из нашей жизни. Она солгала мне. Она солгала ему. Она лишила меня отца, а его — дочери.
Пятьдесят лет. Пятьдесят лет я жила с этой ложью. Я ненавидела человека, который, оказывается, любил меня. И я боготворила женщину, которая совершила это страшное предательство.
Я не знаю, жив ли он. Где он. Сергей... Мой отец. У меня есть только эти письма.
Милые женщины, скажите мне, как мне теперь жить с этим? Как мне оплакивать мать, которая так чудовищно меня обманула? Как мне простить ее? И как мне теперь... оплакать отца, которого я никогда не знала, но которого у меня украли?
