«Если ты не дашь нам денег, внуков ты больше не увидишь».
Эту фразу я услышала не в кино про бандитов. Эту фразу мне сказала моя единственная, моя любимая дочь, Маринка.
Меня зовут Валентина Михайловна, мне 63 года. Я — вдова, пенсионерка. Десять лет назад муж умер, и с тех пор вся моя жизнь — это мои внуки, пятилетний Мишенька и трехлетняя Анечка. Я в них души не чаю.
Дочь моя, Марина, и зять, Павел, всегда жили... не то чтобы бедно, но как-то безалаберно. Год назад они загорелись: «Мама, мы берем ипотеку! Свое жилье!» Я их отговаривала, как могла: «Детки, не рассчитаете! Это кабала на 20 лет!». Но они меня не слушали. «Мама, не лезь! Сейчас все так живут!»
Я, как дура, отдала им все, что у меня было «на похороны». Все до копейки. «Вот, — говорю, — вам на первый взнос». Они взяли. Поблагодарили.
А полгода назад Павла уволили. Ну, как уволили... Он «искал себя», работал на каком-то «проекте», проект прогорел. Новую работу он не ищет. Сидит дома, «отдыхает». А платежи по ипотеке идут.
Они приехали ко мне в прошлое воскресенье. Не на пироги. На «серьезный разговор».
«Мам, — начала Марина, глядя в стол. — У нас проблемы. Платить нечем. Банк грозится квартиру забрать».
Я похолодела. «Мариночка, доченька, но у меня же ничего нет! Я вам все отдала. Моя пенсия — 19 тысяч. Чем я помогу?»
«У тебя есть дача», — тихо сказал зять, Павел, до этого молчавший.
Я замерла. Дача. Это не «дача». Это старенький домик, который мы с покойным мужем строили своими руками. Каждая досочка, каждый кустик смородины... После его смерти — это мое единственное место силы. Моя память.
«Паша, — сказала я. — Ты же знаешь. Я не могу. Это... это все, что у меня осталось».
«А мы — не в счет? — взвилась Марина. — Мы твоя семья! Мы из-за твоих старых досок на улице окажемся! С детьми!»
«Но, дочка, это же вы... не рассчитали... — пролепетала я. — Я же говорила...»
«Опять ты за свое! — закричала она. — Я знала, что ты нам не поможешь! Тебе твои грядки дороже родных внуков!»
И вот тут она это и сказала.
Она встала, глаза у нее стали ледяными. «Значит так, мама. Или ты в течение недели выставляешь дачу на продажу и отдаешь нам деньги, или...»
«Или что?»
«Или ты забываешь, как выглядят Миша и Аня. Ты их не увидишь. Никогда. Я не пущу их к бабке, которая родную дочь в беде бросила».
У меня отнялся язык. Я не могла поверить, что слышу это от нее.
«Марина... — прошептала я. — Опомнись... Это же... это же шантаж...»
«Называй, как хочешь, — отрезал зять. — Твое решение. У нас времени мало».
Они ушли, хлопнув дверью.
Прошла неделя. Я не сплю. Я не ем. Я звоню Маринке — она сбрасывает. Я звоню зятю — он не берет трубку. Вчера я, как последняя воровка, пошла к их дому. Я знала, что они гуляют на площадке.
Я увидела их издалека. Мишенька меня заметил. «Бабуля!» — закричал он и побежал ко мне.
Марина схватила его за капюшон. Так грубо, что он чуть не упал. Она что-то злобно зашипела ему на ухо, схватила Анечку за руку и, не глядя в мою сторону, потащила их домой. Мишка плакал и оглядывался.
Милые женщины, у меня разрывается сердце. Они превратили моих внуков в заложников. Они требуют, чтобы я предала память мужа, чтобы я отдала свое последнее... в обмен на право их видеть.
Я не знаю, что мне делать. Я смотрю на фотографию покойного мужа, и мне стыдно. И я смотрю на фотографию внуков, и я не могу дышать от боли.
Если я уступлю — я не только останусь на улице, я поощрю их жестокость. Они поймут, что так можно. Если я не уступлю — я потеряю единственную радость, которая у меня осталась.
Рассудите меня! Умоляю, дайте совет! Что бы вы сделали на моем месте?
