Завещание

Автор рассказа: Эдуард Аланпоев

На канале есть также и видео с озвучкой этого рассказа:

Подписывайтесь также на наши каналы в YouTube, RUTUBE и Telegram – там тоже много интересного:

– YouTube: https://www.youtube.com/@SkeletonJackHorror

– RUTUBE: https://rutube.ru/channel/38106105/

– Telegram: https://t.me/skeletonjackhorror

А теперь поехали!

Завещание

Тимофей Архипович уже около часа как вкопанный стоял у окна своей тесной петербургской квартиры, глядя, как капли дождя стекают по мутному стеклу, словно слёзы давно умершего мира. В руках он держал пожелтевший лист — завещание, доставленное утром, и конверт со сломанной его трясущимися руками печатью. Усадьба в Тверской губернии, о которой он слышал лишь в дворовых шепотках, теперь принадлежала ему. Последний дар не столь уж дальнего родственника, чьё имя он, однако, едва помнил. Карточные долги, словно тень, нависали над ним, и этот клочок земли теперь казался единственным лучом света в сгущающемся мраке его жизни.

Около часа назад случилось следующее. Дверь комнаты Тимофея Архиповича скрипнула, и внутрь неуверенно, даже с некоторой опаской, вошёл старик в рваном тулупе, от которого пахло сыростью и болотами. Егор, как он сразу назвался, принёс бумаги от покойного дядюшки Тимофея Архиповича. Его глаза, мутные, как стоячая вода, смотрели на Тимофея с непонятной смесью страха и любопытства.

— Оттуда я, барин, — прохрипел он, кивая на конверт. — Дом старый, да, но ладный. Пустует уже правда года три, с тех самых пор, как дядюшка почил ваш. А мы сами в дом заходить не решались. Не велено было. А где искать вас мы и знать не знали. Поэтому долго так с письмом этим затянули. Но барин наш строго-настрого наказал нам вас найти, во что бы то ни стало. Вот мы и искали по деревням да сёлам окрестным. Видите, вот до столицы самой дойти пришлось аж.

— А… дядюшка меня вспоминал? Я-то сам его едва помню.

— Вспоминал-вспоминал. Кровь ведь не водица. А вы последний из Лебединских и остались. Особенно перед кончиной своею вспоминал вас часто. Сам вас найти хотел, но не успел, видите как. Очень уж вы ему нужны были для чего-то. Как будто какую-то тайну вам рассказать собирался.

—Тайну?

— Ну, я-то не знаю точно. Дело ведь барское. Но…

— Да?

— Эх… Не следовало бы мне слухи распускать… Да вы всё равно узнаете. Люди-то болтают. Болтают, будто в склепе вашем фамильном сокровища остались. Думается, про них вам старый барин и хотел поведать.

— Сокровища? Так их, наверное, многие уже искали в этом склепе. Вряд ли там что-то осталось, если и было.

— Что вы, что вы, барин! К этому склепу давно уже никто и подходить не решается. Слухи ходят всякие. В него, толкуют, только лебединская кровь допускается. Мы пока барина туда заносили, трое мужиков крепких упали чуть не замертво. Чуть Богу душу не отдали. Еле откачали потом. Тело старого барина там оставили, двери закрыли, да и перекрестились. Больше никто туда ни ногой, уж поверьте.

Тимофей нахмурился, но слова Егора зажгли в нём искру — не веры, но алчности, смешанной с тоской. Он раскрыл конверт. Внутри лежала записка, написанная неровным почерком: «Вернись, Тимоша, и заверши, что я не смог». Подписи не было, только чернильное пятно, похожее на след когтя.

— О чём это он? Что я должен завершить? — недоумённо спросил Тимофей Архипович, но Егор лишь пожал плечами, продолжая бормотать что-то о «старом барине», «тайне» и «нечистом месте». Ушёл он быстро, оставив за собой запах земли и тревогу, что легла в груди Тимофея, как холодный тяжёлый камень.

Продать усадьбу? Мысль мелькнула, но тут же угасла. Бумаги в беспорядке, земля в глуши — кто купит, не глядя? Да и слова Егора, мутные, как болотный туман, цеплялись за разум. А что, если там правда что-то есть? Он решил ехать — не из любви к роду, а из нужды и того зова, что шептал из записки, будто голос, которого он не слышал, но чувствовал.

Дорога заняла три дня. Петербург сменился грязью просёлков, а затем — бесконечными лесами, где голые ветви лип царапали низкое небо. Телега скрипела, ямщик молчал, лишь изредка крестясь, когда мимо проплывали кресты заброшенных погостов. Наконец, под вечер третьего дня, впереди показалась усадьба. Дом стоял на краю болота — покосившиеся колонны, чёрные провалы окон, крыша, готовая рухнуть под тяжестью лет. За ним, среди голых деревьев, виднелся и склеп — низкий, каменный, с крестом, что криво торчал из земли, словно сломанная кость.

Никаких крестьянских дворов поблизости не было видно. Откуда же тогда Егор?

Тимофей ступил на влажную траву, и тишина ударила в уши. Ни птиц, ни ветра — только далёкий звон, будто колокол бил где-то за горизонтом, хотя церквей поблизости не было. Он взглянул на дом, и ему почудилось, что тот смотрит в ответ — не живой, но затаивший дыхание, как зверь перед прыжком. Записка жгла карман, и он понял: пути назад нет.

Тимофей Архипович переступил порог усадьбы, и дверь за ним захлопнулась с глухим стоном, будто дом выдохнул, поймав его в свои объятия. Внутри пахло сыростью и гнилью — запах старости, что пропитала стены, словно плесень. Свет масляного фонаря, который он взял с телеги, дрожал в его руке, выхватывая из тьмы остатки былого: выцветшие обои с узором лилий, треснувший паркет, портрет в раме, лицо на котором было стёрто временем до белёсого пятна. Складывалось впечатление, что дом пустует не три года, как рассказал Егор, а гораздо-гораздо дольше.

Тимофей шагнул вперёд, и половицы скрипнули под ногами, как шёпот, что звал его глубже.

Он не знал, чего ждёт. Сокровищ? Ответов? Записка дядюшки — или того, кто её писал — лежала в кармане, и слова «заверши, что я не смог» звучали в голове, словно чужая мысль, пробравшаяся в его разум. Тимофей поставил фонарь на пыльный стол и огляделся. Тишина давила, но она была живой — где-то капала вода, где-то скрипела балка, а за окном, за болотами, снова раздался звон колоколов, далекий и призрачный. Он вздрогнул. Ямщик говорил, что ближайшее село в дне пути, а церковь там давно без звонаря. Откуда же звук?

Он решил осмотреть дом. В гостиной — разбитое кресло и очаг, полный пепла, будто кто-то ждал его здесь сто лет назад. На втором этаже — спальня с кроватью, где матрас прогнил до пружин, и шкаф, дверцы которого болтались, как сломанные крылья. В углу он заметил сундук — старый, с ржавым замком. Сердце забилось чаще: неужели слухи, о которых упоминал Егор, правдивы? Правда, сундук не в склепе. К тому же он оказался не заперт. Открыв его крышку, Тимофей убедился, что сундук был пуст, если не считать паутины и клочка бумаги на дне. Тимофей поднял его. Почерк тот же, что в записке: «Оно внизу. Не смотри, если хочешь жить».

Он замер. Внизу? Подвал? Склеп? Слова жгли пальцы, и он сунул бумагу в карман, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Дом молчал, но теперь молчание казалось насмешкой. Он спустился в прихожую, и свет фонаря осветил дверь в углу — низкую, почти незаметную, с железным кольцом вместо ручки. Подвал. Он потянул кольцо, и дверь поддалась с визгом, открыв чёрный провал лестницы. Воздух оттуда пах землёй и чем-то ещё — сладковатым, тягучим, как дыхание смерти.

Тимофей отступил. Не сейчас, подумал он, но ноги сами понесли его к окну, что смотрело на склеп. Каменный силуэт торчал среди голых лип, и в темноте ему почудилось движение — тень, мелькнувшая у входа. Или это ветер? Он сжал кулаки, пытаясь прогнать страх, но тот рос, как плесень на этих стенах. Ночь сгущалась, болота за окном шептались, а звон колоколов стал громче, будто звал его туда, к склепу, где ждало «оно».

Он лёг на кровать, не раздеваясь, но сон не шёл. В темноте скрипнула половица — не под ним, а где-то в доме. Шаги? Нет, сказал он себе, это просто старый дом. Но шаги приблизились, медленные, тяжёлые, и остановились у двери. Тимофей затаил дыхание, глядя в щель под дверью. Там было пусто. Или нет? Тень легла на пол, тонкая, как дым, и исчезла. А потом — шёпот, еле слышный: «Тимоша…»

Через некоторое время усталость взяла своё, и Тимофей Архипович всё же задремал, но быстро проснулся от холода, что пробрался под его пальто, словно рука, сжавшая сердце. Ночь ещё не ушла, но тьма в комнате казалась живой, шевелящейся, как туман над болотами. Шёпот, что он слышал перед сном, эхом отдавался в голове — «Тимоша…» — и он уже не мог сказать, приснился ли он ему или дом действительно говорил с ним. Фонарь на столе едва тлел, масло выгорело, а слабый свет выхватывал лишь трещины на потолке, похожие на вены старого зверя.

Он встал, ноги дрожали. Тишина давила, но теперь в ней был ритм — капля воды, скрип балки, и снова тот звон колоколов, что доносился откуда-то из-за горизонта. Тимофей подошёл к окну. Склеп стоял неподвижно, но в его каменной тени чудилось что-то — не движение, а присутствие, затаившееся, ждущее. Записка из сундука — «Оно внизу. Не смотри, если хочешь жить» — жгла карман, как тлеющий уголь. Он сжал её в кулаке, бормоча себе: «Бред, всё это бред». Но слова Егора о сокровищах, висевший на нём карточный долг, шаги в ночи — всё это сплелось в клубок, что тянул его к разгадке.

Он спустился к подвалу, но остановился у двери. Лестница внизу терялась во мраке, и оттуда тянуло сыростью, как из могилы. Нет, подумал он, не туда. Склеп. Ответ в склепе. Он взял фонарь, подлил масла из найденной в углу бутылки и шагнул к выходу. Дверь усадьбы отворилась легко, будто подталкивая его, а ветер тут же ударил в лицо — холодный, с запахом болот и гниющих листьев. Ночь была безлунной, только звёзды мигали, как глаза в вышине, равнодушные к его судьбе.

Путь к склепу занял минуты, но показался вечностью. Трава хрустела под ногами, голые липы скрипели, а колокола били громче, ближе, хотя источник их звука оставался невидим. Тимофей остановился у входа. Склеп был низким, сложенным из серого камня, с крестом, что торчал криво, словно воткнутый в спешке. Дверь — деревянная, почерневшая от времени — висела на ржавых петлях, и щель между ней и косяком манила, как разверстая пасть. Он поднял фонарь, и свет упал на вырезанные в камне буквы: «Лебединские». Его род.

Сердце стучало, но он уже не мог повернуть назад. Сокровища, долг, шёпот — всё вело сюда. Он потянул дверь, и она поддалась с низким стоном, открыв узкую лестницу вниз. Воздух ударил в лицо — тяжёлый, пропитанный землёй и тленом. Тимофей шагнул внутрь, и тьма сомкнулась за ним, как занавес. Лестница скрипела, ступени крошились, а стены, влажные на ощупь, казались живыми, пульсирующими под пальцами. Он спускался, считая шаги — десять, двадцать, — пока не коснулся ровного пола.

Фонарь осветил помещение склепа. В центре стоял гроб, простой, деревянный, с вырезанными инициалами «Г.Л.». Григорий Лебединский? Рядом — сундук, маленький, с замком, что блестел в свете. Тимофей замер. Тишина здесь была иной — гулкой, как в колодце, но он слышал своё дыхание, и что-то ещё… шорох? Нет, стук. Медленный, ритмичный, из гроба. Он шагнул к сундуку, но взгляд от гроба не отрывал. Стук стал громче.

Тимофей Архипович стоял, не смея пошевелиться, а свет фонаря дрожал в его руке, как пойманная птица. Стук из гроба — медленный, тяжёлый — бил в уши, словно молот по наковальне, и каждый удар отдавался в груди, сжимая её тисками. Он хотел бежать, но ноги не слушались, прикованные к каменному полу невидимой силой. Тьма вокруг шевелилась, и ему чудилось, что стены сужаются, дыша холодом и тленом. Он перевёл взгляд на сундук — маленький, железный, с замком, что блестел в полумраке, будто ждал его прикосновения.

Стук ускорился. Тимофей сглотнул, горло пересохло, и шагнул к сундуку, пытаясь заглушить страх мыслями о сокровищах. «Это всё бред», — шептал он себе, но голос дрожал, выдавая его. Замок поддался легко, слишком легко, и крышка откинулась с тихим скрипом. Внутри лежали не золото и не драгоценности, а дневник — потрёпанный, с кожаной обложкой, и нательный крест, серебряный, холодный на ощупь. Тимофей взял дневник, и страницы раскрылись сами, будто ведомые чужой рукой. Почерк был тот же, что в записках: неровный, дрожащий, полный чернильных клякс.

Он читал, и слова врезались в разум, как ножи. «Я, Григорий Лебединский, продал душу за богатство рода, но не отдал обещанного. Жертва ждёт внизу, и долг перейдёт к тому, кто вернётся. Оно ждёт». Последняя строка обрывалась: «Оно придёт за тем, кто откроет». Тимофей уронил дневник, и тот упал с глухим звуком, подняв облачко пыли. Стук из гроба стал громче, ритмичнее, и теперь к нему прибавился шорох — словно ногти скребли по дереву изнутри.

Он схватил крест, и тот обжёг пальцы холодом, как лёд, вынутый из зимней реки. Фонарь мигнул, тени заплясали по стенам, и Тимофей услышал шёпот — тихий, но ясный, словно кто-то стоял за его спиной. «Тимоша…» Голос был низким, хриплым, и в нём звучала тоска веков. Он обернулся, но там была только тьма, густая, как болотный туман. Стук прекратился, и в этой тишине шёпот зазвучал громче: «Ты пришёл».

Тимофей отступил, споткнувшись о сундук, и фонарь упал, разбившись о камень. Свет погас, но тьма не была полной — слабый отблеск исходил от креста в его руке, освещая гроб. Дерево треснуло, тонкая щель побежала по крышке, и из неё потянулся запах — не смерти, а чего-то иного, сладковатого, удушающего. Он закричал, но голос утонул в гуле, что поднялся из самых недр земли — низком, вибрирующем, как звон колоколов, что он слышал снаружи. Теперь они били здесь, внутри, в его голове.

Шёпот окружил его, сливаясь в хор: «Тимоша… ты наш… заверши…» Он упал на колени, сжимая крест, и почувствовал, как разум трещит, как гнилая доска под тяжестью. Это был не его дядюшка — или не только он. Это было что-то большее, древнее, что ждало в склепе, в доме, в самом его роду. Долг, о котором было написано в дневнике, теперь лежал на нём, и выхода не было. Стены задрожали, пыль посыпалась с потолка, и теперь шёпот стал его собственным голосом: «Я здесь…»

Тимофей Архипович больше не сопротивлялся. Шёпот стал частью его дыхания, его мыслей, его существа. Он сидел на холодном камне, прижимая к груди крест, ледяной металл которого уже не обжигал, а казался продолжением его плоти. Дневник лежал у его ног, раскрытый на последней странице, но слова его дядюшки или того, что притворялось его дядюшкой — «Оно придёт за тем, кто откроет» — звучали в голове, повторяясь бесконечным эхом. Теперь это были его слова, его голос, его долг.

Тьма склепа не пугала. Она обволакивала, как болотный туман, и в ней двигались тени — неясные, но знакомые, словно лица, что он видел во снах, которых никогда не помнил. Стук из гроба утих, но тишина была хуже — в ней жил гул, низкий, как звон колоколов, что он слышал всю ночь. Колокола били теперь внутри него, отсчитывая не время, а что-то иное, вечное. Тимофей смотрел на гроб, и щель в крышке казалась ему глазом, что следит, ждёт, зовёт.

«Я здесь», — шептал он, и губы его едва двигались, но голос звучал громче, чем крик. Шёпот из тьмы отвечал: «Ты наш». Он не знал, сколько прошло — часов, дней, веков. Время растаяло, как воск под пламенем, и с ним ушла память о Петербурге, о карточных долгах, о жизни, что он оставил. Остались только усадьба, склеп и долг, что был гораздо серьёзней карточного, что тянулся через поколения, пока не нашёл его. Крест в руках потеплел, или это его кровь застыла, он не мог сказать. Он бормотал строки из дневника — «жертва ждёт внизу», «долг перейдёт» — и они звучали как молитва, как признание, как конец.

Тимофей лёг у гроба, свернувшись, как ребёнок, и закрыл глаза. Шёпот стих, но гул колоколов остался, унося его туда, где не было света, только покой — или его подобие. Он не видел, как тени сомкнулись над ним, не слышал, как склеп затих, будто насытившись. Он стал частью того, что ждало, частью дома, частью рода, частью тьмы.

Спустя месяцы крестьяне из села, что лежало в дне пути, решились подойти к усадьбе. Их гнал слух — о барине, что приехал и пропал, о звоне колоколов, что слышали путники, проезжающие эти места, хотя церковь стояла без креста уже полвека. Дом встретил их молчанием. Дверь скрипела на ветру, окна темнели, как слепые глаза, а внутри — пустота. Ни следа молодого Лебединского, только пыль да запах сырости.

Они решились спуститься в склеп, крестясь и шепча молитвы. Гроб стоял нетронутым, щели в крышке уже не было. У гроба лежали дневник и крест — аккуратно сложенные, словно кто-то оставил их нарочно. Тимофея Архиповича нигде не было. Один старик, чьи глаза видели больше, чем он говорил, пробормотал: «Старый барин забрал молодого». Другие покивали, и ушли, не оглядываясь. Ночью ветер нёс над болотами звон, и крестьяне запирали двери, зная — усадьба жива, и то, что в ней, не спит.

Так оборвался род Лебединских, погребённый не камнем, но тенью, что легла на него века назад. И если кто слышал колокола в ночи, он молчал, боясь назвать их зовом.