Автор рассказа: Эдуард Аланпоев
На канале есть также и видео с озвучкой этого рассказа:
Подписывайтесь также на наши каналы в YouTube, RUTUBE и Telegram – там тоже много интересного:
– YouTube: https://www.youtube.com/@SkeletonJackHorror
– RUTUBE: https://rutube.ru/channel/38106105/
– Telegram: https://t.me/skeletonjackhorror
А теперь поехали!
Русалка
Такую байку рассказывают в наших краях.
В ту летнюю пору туман стелился над рекой, словно дыхание чего-то древнего и затаённого. В нашей деревне у излучины, где течение Черёмушки было особенно медленно, а воды глубоки, уже неделю шептались о пропавших. Сначала исчез старый рыбак Егор — ушёл на закате с удочкой, а утром нашли только его лодку, прибитую к берегу, пустую, со следами на борту — царапинами, да такими глубокими, что и не скажешь, откуда и взяться им таким было. Походило на то, что кто-то тяжёлый вылезал из воды и тяжестью своей даже лодку повредил. Потом пропала дочка мельника, Лушка, — говорили, пошла к реке за травами, да так и не вернулась. Мать её выла, рвала волосы, а мужики только качали головами, мол, Берегиня лютует, не иначе.
А вот старая Прасковья, что жила на отшибе и знала все местные байки, сплюнула в костёр да сказала:
— Не Берегиня это. Русалка. И не простая, а из тех, что в омуте старом сидят, где ещё при дедах моих девок топили за грехи.
Молодёжь посмеивалась, но старики кивали — помнили, как в их детстве река людей уносила, и всегда после такого вода становилась мутной, точно кровь в ней растворялась.
В ту ночь Иван, сын кузнеца, решил себя испытать, да и байки эти лично проверить. Парень он был крепкий, смелый, с руками, привыкшими к молоту, и сердцем, что не знало страха.
— Вот и узнаем, бабьи сказки это или нет, — бросил он, уходя к реке с топором на плече.
Луна висела низко, жёлтая, как глаз зверя, и в чёрной глади отражалась. Иван дошёл до самого омута — того самого, о котором шептались, где Лушка с Егором сгинули — и встал у кромки воды. Тишина давила, даже лягушки молчали, будто затаились. Не к добру. Квакухи у нас так просто не замолкают.
Подивишись тишине, крикнул Иван в темноту:
— Эй, тварь речная, покажись, коли смелости хватит!
Вода дрогнула. Сначала тихо, будто ветерок дунул, а потом из глубины поднялся звук — не то смех, не то плач, тонкий, режущий уши. Иван стиснул топор, шагнул ближе, и тут из-под воды показалась рука. Бледная, с длинными пальцами, она ухватилась за корягу у берега. А следом вынырнула она — русалка. Волосы её, мокрые и зелёные, как тина, липли к лицу, а глаза горели холодным светом, словно два осколка льда. Губы растянулись в улыбке, но зубы были острые, мелкие, как у рыбы.
— Зачем пришёл, милый? — пропела она голосом, от которого кровь стыла в жилах. Даже у Ивана. Он замер, до последнего ведь не верил, что в омуте и правда нечисть водится. Хотел лишь перед парнями похвалиться, да перед девками покрасоваться. А тут такое… Топор в руках его задрожал, а нечисть, русалка эта, медленно поползла к берегу, волоча за собой тело, наполовину девичье, наполовину скользкое, чешуйчатое.
Ночь сгустилась.
Иван стоял как вкопанный, глядя на то, что ползло к нему. Русалка приближалась медленно, но неумолимо. Её голос всё ещё звенел в его ушах, сладкий и ядовитый, точно мёд, смешанный с полынью. Он хотел рубануть топором, прогнать видение, но рука не слушалась — будто кто-то невидимый сковал её. Русалка подползла ближе, оставляя за собой мокрый след на траве, и теперь он смог разглядеть её целиком. Тело её оказалось длинным, изогнутым, как у змеи, а вместо ног конечно хвост, покрытый чешуёй, что тускло блестела в лунном свете. Кожа на руках и груди была белой, почти прозрачной, с голубыми венами, проступающими под ней, а пальцы заканчивались когтями, острыми, как рыболовные крючья.
— Не бойся, Иванушка, — пропела она, и имя его в её устах прозвучало как насмешка. — Я не трону тебя… пока что.
Она склонила голову набок, и волосы её, тяжёлые от воды, шлёпнули по земле. От них пахло тиной и гнилью, но было в этом запахе что-то притягательное, от чего у Ивана закружилась голова. Он стиснул зубы, пытаясь прогнать морок, и, наконец, выдавил:
— Где Лушка? И Егор? Ты их забрала?
Русалка засмеялась — звук был похож на звон разбитого стекла.
— Забрала? Они сами пришли. Люди всегда приходят к реке, когда им чего-то не хватает. Егор искал рыбу, Лушка — любовь. А ты чего ищешь, кузнец?
Она вытянула руку, и когти её чуть не задели его сапог. Иван отшатнулся, но споткнулся о корень и рухнул навзничь. Русалка тут же подалась вперёд, оказавшись так близко, что он почувствовал холод её дыхания.
— Отпусти их, — прохрипел он, поднимая топор. Но она только улыбнулась шире, показав ряды острых зубов.
— Их тут нет, милый. Они в омуте. Хочешь их увидеть? Идём со мной.
Она кивнула на воду, и Иван невольно глянул туда. В глубине что-то шевельнулось — тёмные силуэты, похожие на людей, но изломанные, будто куклы с вывернутыми суставами. Он моргнул, и видение пропало, оставив только рябь на поверхности.
— Лжёшь! — крикнул он и замахнулся топором. Лезвие просвистело в воздухе, а русалка уклонилась с нечеловеческой скоростью, скользнув обратно к воде.
— Глупый, — прошипела она, и глаза её вспыхнули ярче. — Убить меня нельзя. Я — река. Я — омут. Я — то, что вы сами создали.
С этими словами она нырнула. Вода сомкнулась над ней, но смех её ещё долго висел в воздухе.
Иван поднялся, тяжело дыша. Топор валялся у ног, а в груди колотилось сердце. Он знал: уйти просто так она ему уже не даст. А где-то в глубине омута ждали Лушка и Егор — или то, что от них осталось.
Иван вернулся в деревню на рассвете, бледный, с грязными сапогами и взглядом, в котором застыло что-то тёмное. Мужики, что грелись у костра, переглянулись, но спрашивать не стали — вид его говорил сам за себя. Только старая Прасковья, кутаясь в платок, подошла ближе и буркнула:
— Видал её, значит? И жив ещё?
Иван молча кивнул, бросил топор на землю и пошёл к кузне. Но руки его дрожали, а в ушах всё ещё звучал тот смех — тонкий, режущий, как нож по стеклу.
День прошёл в тревоге. Деревенские шептались, поглядывали на реку, но близко не подходили. К вечеру мать Лушки, обезумевшая от горя, бросилась к Ивану прямо в кузню.
— Ты её видел? Видел доченьку мою? — кричала она, хватая его за рубаху.
Иван оттолкнул её, но мягко, и тихо сказал:
— Она в омуте. С русалкой.
Женщина рухнула на колени, заголосила, а он отвернулся, глядя в огонь горна. В отблесках пламени ему мерещились зелёные волосы и острые зубы.
Ночью он не спал. Сидел у окна, сжимая в руках нож — топор казался теперь бесполезным. Луна снова висела над рекой, и в её свете вода казалась живой, шевелящейся. А потом он услышал голос. Тихий, зовущий, доносящийся будто из-под земли:
— Иванушка… иди ко мне… Ну, иди же…
Он вскочил, сердце заколотилось, а ноги сами понесли его к двери. Нож выпал из рук, а разум помутился, словно кто-то чужой влез в его голову.
У омута русалка уже его ждала. Она сидела на берегу, расчёсывая волосы длинными когтями, и пела. Песня была старая, из тех, что бабки напевали у колыбелей, но в её устах слова звучали иначе — зловеще, маняще.
— Ты пришёл, — сказала она нараспев и подняла на него глаза. Они были пустыми, без зрачков, но Иван чувствовал, что она видит его насквозь.
— Чего ты хочешь? — выдавил он, борясь с желанием шагнуть ближе. Русалка перестала петь и скользнула к нему, оставляя за собой полосу мокрой травы.
— Тебя, — ответила она просто, и в голосе её не было ни злобы, ни насмешки. — Ты сильный. Не то что те, слабые, что быстро тонут. Останься со мной. В омуте. Будем вместе вечно.
Она протянула к Ивану руки, и он увидел, как за её спиной вода закружилась, обнажая чёрную глубину.
Он отступил, но голос её снова зазвучал в голове:
— Ты не уйдёшь. Никто не уходит.
В этот миг из воды поднялись тени — Егор, Лушка, другие, кого он не знал. Лица их были искажены, глаза белые, а рты шевелились, повторяя: «Останься. Останься. Останься». Иван зажал уши, но голоса всё равно достигали его сознания. Ноги его подкосились.
Он упал на колени у самой кромки воды, а голоса из омута становились громче, сливались в гул, от которого ломило виски. Русалка подползла ближе, её холодные пальцы коснулись его лица, оставив мокрый след на щеке.
— Не борись, Иванушка, — шептала она, и дыхание её пахло речной гнилью. — Ты уже мой.
Он попытался оттолкнуть её, но тело не слушалось, будто кто-то вытянул из него все силы. Тени в воде — Егор, Лушка, другие — тянули к нему руки, и их пальцы, тонкие и скрюченные, почти касались поверхности.
Внезапно в голове мелькнула мысль — ясная, как вспышка молнии. Прасковья. Старуха что-то знала. Она говорила про омут, про девок, которых топили. Иван стиснул зубы, собрал остатки воли и рванулся назад, упав на спину. Русалка зашипела, словно рассерженная кошка, и прыгнула на него. Повезло, что он успел откатиться в сторону, а её когти вонзились в землю. Ровно там, где он только что находился. Из воды поднялся стон — тени недовольно зашевелились.
Иван побежал, не оглядываясь. Ноги вязли в мокрой траве, сердце колотилось, а в ушах звучал её смех, перемешанный с плачем. Деревня встретила его тишиной — все спали, только собаки тявкали вдалеке. Иван ворвался в избу Прасковьи и тут же растолкал старуху, спящую у печи.
— Говори, что знаешь! — крикнул он, хватая её за плечи. Прасковья закашлялась, но глаза её были ясными, цепкими.
— Дурак, — прохрипела она, садясь. — Русалка эта — не просто дух. Люди её сотворили. Давно, когда девок топили в омуте за срам да колдовство. Одна из них не умерла… до конца — злая была, сильная. Река её приняла, и теперь она забирает всех, кто близко подойдёт. Хочет жить через них.
Иван слушал, сжимая кулаки.
— Как это остановить? — спросил он. Прасковья сплюнула в угол и буркнула:
— Огонь. Омут этот боится огня. Но сжечь его надо. Хотя… Выбор твой, кузнец.
Он вышел из избы, когда небо уже светлело. В руках — кувшин с заговорённым Прасковьей маслом и кремень. Русалка ждала его у реки — он знал это. Знал и то, что тени в омуте не отпустят Лушку с Егором, пока живёт она. Иван шёл к берегу, и каждый шаг отдавался в груди болью. Луна ещё висела над водой, бледная, как лицо утопленника. Русалка вынырнула, едва он приблизился, и запела снова, но теперь в голосе её была и злоба.
— Не уйдёшь, — прошипела она, и вода закипела, выпуская тени. Они тянулись к нему, но Иван уже не слушал. Он вылил масло на траву у омута и чиркнул кремнём. Искра упала, и огонь взметнулся вверх, жадный, алый, он пожирал всё на своём пути. Он взревел, охватывая берег омута, и в его свете русалка закричала — пронзительно, нечеловечески, так, что у Ивана заложило уши. Пламя лизало траву, пожирало коряги и подбиралось к воде. Русалка металась, пытаясь уйти в глубину. Но заговорённое масло, растеклось по поверхности, и огонь пополз за ней. Да, прямо в глубину. Жгучий, неумолимый. Тени в омуте — Егор, Лушка и другие — завыли, их силуэты корчились, растворяясь в чёрной воде, что уже кипела и дымилась.
— Проклятый! — кричала обожжённая русалка, а голос её ломался, становился хриплым. Она рванулась к Ивану, когти блеснули в отблесках огня, но он отскочил, схватив горящую ветку. Удар пришёлся ей в грудь, и кожа её, бледная и мокрая, зашипела, покрываясь чёрными пятнами. Русалка отпрянула, упала на хвост, извиваясь, как рыба на суше.
— Ты не спасёшь их! — выдохнула она, и глаза её, холодные, как лёд, потухли, став мутными, пустыми.
Иван стоял, тяжело дыша, пока пламя пожирало всё вокруг. Вода в омуте бурлила, выбрасывая клубы пара. Теней уже не было видно. Они исчезли — растворились или ушли в небытие, он не знал. От русалки остался только запах гари и мокрый след, что быстро высыхал под жаром огня. Он бросил ветку в воду и упал на колени, глядя, как река медленно успокаивается. Луна скрылась за тучами, и ночь стала глуше, тише, словно само зло, жившее в омуте, выгорело дотла.
К утру деревня проснулась от дыма. Мужики бежали к реке, кричали, но Иван уже шёл обратно, пошатываясь, с пустыми руками. Прасковья встретила его у порога, молча, кивнула и протянула кружку воды.
— Сжёг её?
— Сжёг… И их тоже.
Старуха хмыкнула:
— Река чиста теперь. Но помни, кузнец, — огонь всё забирает. И зло и добро.
Дни шли. Деревня ожила. Мать Лушки перестала выть, хоть слёзы её так до конца и не высохли. Рыба вернулась в Черёмушку, и лодки снова качались у берега. Но Иван к реке больше не ходил. Он работал в кузне, бил молотом по железу, и каждый удар был как попытка заглушить тот смех, что всё ещё звучал в памяти. Ночами ему снился омут — чёрный, бездонный, и тени, что тянули к нему руки. Иногда среди них он видел Лушку, но лица её не различал.
Говорили, что река стала другой — тише, светлее. Но старая Прасковья, глядя на воду, качала головой:
— Она ушла. А может, и нет. Такие, как она, не умирают совсем.
Иван слушал и молчал. Он знал: огонь очистил омут, но что-то осталось — в нём самом, в глубине его глаз, где теперь навсегда поселился донный холод.