Что старый дом помнит.
Старый дом на краю деревни, казалось, не просто стоял на фундаменте из вековых камней, а врастал в землю самой своей сутью, как вросло в это место большое и шумное семейство Петровых. Лето 2023 года выдалось на редкость щедрым на солнце и на внуков. Шестеро детей Тани и Коли, давно разлетевшиеся по городам и весям, в свою очередь, привезли на малую родину своих детей, и теперь просторный двор гудел, как растревоженный улей.
В центре этого всеобщего движения, в грубом дубовом кресле, сработанном когда-то руками зятя, восседала Татьяна Ивановна. В её глазах, уставших и бездонно-добрых, как два лесных озера, плавала усмешка. Рядом, на завалинке, прислонившись спиной к тёплым на солнце брёвнам, сидел её Коля, Николай Семёнович. Он не смотрел на суету, а наблюдал за ней, его взгляд скользил по лицам внуков, выхватывая то мамин подбородок у одного, то дедовы брови у другого.
– Деда, а правда, что ты на коне за бабкой приезжал? Как в кино про рыцарей? – оторвался от всеобщей игры самый младший, семилетний Артёмка, с разбитой коленкой и взъерошенными волосами.
Коля медленно повернул к нему голову, глаза его прищурились, в сети морщин у уголков заплясали чёртики.
–На коне, – подтвердил он басом, в котором всё ещё слышались переливы далёкой юности. – Только не приезжал, а уезжал. И не как рыцарь, а как… шут гороховый.
Татьяна Ивановна фыркнула, прикрыв рот ладонью.
–Не слушай его, Артём. Врёт твой дед, как сивый мерин.
– А ну-ка, ну-ка, расскажите! – подхватили старшие внуки, облепив деда плотным кольцом.
Коля перевёл взгляд на жену, поймал её взгляд – насмешливый, тёплый, выдержанный за шестьдесят лет совместной жизни, – и кивнул.
–Рассказывай, бабка. Ты ж у нас главный летописец.
Татьяна откинулась на спинку кресла, и её взгляд уплыл куда-то далеко, в ту самую весну 1964 года, что пахла первым зелёным лучком и талым снегом.
Решение, в котором была вся жизнь.
Тот вечер был не просто апрельским, он был итоговым. Зима, долгая и злая, наконец-то сдалась, оставив после себя грязные сугробы-оспины и хрустальные сосульки, звенящие на всю Октябрьскую улицу. Таня Петрова, старшая дочь в семье, где, кроме неё, было ещё пятеро ребятишек, несла с огорода не просто пучок первого лука. Она несла предвкушение. Предвкушение того, что скоро земля оттает, можно будет сажать картошку, что закончатся эти вечные щи из кислой капусты, появятся первые крапива и сныть. Ей только-только стукнуло восемнадцать, но её плечи уже давно несли ответственность, тяжёлую, как мешок с зерном. Пятеро младших – её зона ответственности. Отец, Иван Степанович, вернувшийся с войны без ноги, – её тихая боль. Мать, Мария Петровна, сгорбленная над вечным шитьём и стряпнёй, – её пример стойкости.
Она шла, вдыхая резкий, живительный запах лука, и думала о том, как после ужина сбегает к подружке Гале, послушать пластинки Высоцкого, которого та тайком привезла из райцентра. Она и подумать не могла, что в её горнице в этот самый момент решается её судьба, и решается она не под аккорды гитары, а под мерный стук отцовского костыля о половицы.
В доме пахло по-особенному: дымком от печи, свежим хлебом и чем-то ещё – напряжением. За столом, покрытым потертой, но чистой скатертью, сидел Иван Степанович. Лицо его, испещренное морщинами, как пахотной землёй, было серьёзно. Напротив, на краешке лавки, пристроился долговязый паренёк. Коля. Соседский. Ему всего шестнадцать минуло, но в его позе читалась неестественная, натянутая взрослость. Его руки, огромные, жилистые, руки будущего механизатора, лежали на столе и слегка подрагивали. Он сжимал и разжимал кулаки, будто разминаясь перед тяжёлой работой.
– Так что, Иван Степанович, – голос Коли предательски дрогнул, срываясь с баса на фальцет, и он смущённо покраснел. – Я… насчёт Таньки. Вашей. Я пришёл посвататься.
Иван Степанович медленно выдохнул струйку дыма из самокрутки. Глаза его, цвета спелой ржи, изучали парня.
–Посвататься, – повторил он без интонации. – А лет-то тебе, Коль, кот наплакал. И Таньке моей восемнадцать. Она ж тебя в хвост и в гриву знает. Вы ж вместе по дворам бегали.
–Я серьёзно, – упрямо сказал Коля, поднимая взгляд. – Я её… уважаю. И работать я умею. Трактористом уже второй год. Пахать, сеять – всё могу.
– Уважать – это хорошо, – кивнул Иван Степанович. – Основа всякой семьи – уважение. А на хлеб с чем уважать-то собираешься? Зарплата у тракториста – не бог весть какая. А у меня, сам знаешь, – он мотнул головой в сторону занавески, за которой слышался ребячий гомон, – ртов много. Пятеро по лавкам. Танька – моя правая рука. Без неё хозяйство рухнет.
Тут в разговор вмешалась Мария Петровна, молча стоявшая у печи:
–Иван, дай парню слово сказать.
– Я не с пустыми руками, – продолжил Коля, ободрённый её поддержкой. – Родители мои сказали: если договоримся, поможем вам с сенокосом. Лошадь нашу дадим. И с картошкой осенью. А у вас… – он запнулся, – а вы нам Таню.
Это прозвучало не как романтическое предложение, а как деловая сделка. Минус один рот в одной семье, плюс рабочие руки и помощь – в другой. Так часто жили в те годы. Выживали сообща.
Иван Степанович потёр переносицу. Он смотрел не на Колю, а куда-то вглубь себя, в свои фронтовые окопы, где он мечтал о другом будущем для своих детей. О будущем без «сделок» и «торгов».
–Ладно, – тяжело сказал он. – Как Таня скажет. Её воля.
И как по команде, дверь в сени скрипнула, и в горницу вошла она. Таня. С пучком лука в руках, с румянцем на щеках от весеннего ветра. Увидела Колю, смущённо мнущего в руках шапку, увидела серьёзные лица родителей, и всё поняла. Сердце у неё упало куда-то в сапоги. Не от радости, а от нелепости. Коля? Соседский пацан, с которым они ещё пару лет назад лазили по яблоням в колхозном саду? Который до сих пор не мог толком поймать ритм, когда они с пацанами играли на гармошке у клуба?
– Ну, вот и невеста, – развёл руками Иван Степанович, и в его голосе впервые прозвучала усталая нота. – Решили мы, Таня, что пора тебе замуж. За Колю. Парень он работящий, из хорошей семьи. Хозяйство объединим. Вместе веселее будет.
Таня стояла, чувствуя, как жар поднимается к её лицу.
–Пап… Да он же мне как брат! – вырвалось у неё. – Мы с ним в казаки-разбойники бегали! Он же мальчишка ещё!
– Вот и славно, – не сдавался отец, пытаясь придать голосу бодрости. – Уже друг друга знаете, привыкли. А брак, дочка, – это не кино, это хозяйство. Любовь – она после приходит. Как грибы после дождя.
Коля, ободрённый этими словами, вдруг выпалил, глядя на Таню влюблёнными, испуганными глазами:
–Я тебе, Таня, на Граните кататься научу! Нашего, колхозного! Он хоть и строгий, но смирный! И на гармошке я теперь «Цыганочку» могу!
От такой перспективы – обучения верховой езде на колхозном же жеребце по кличке Гранит – Таня сначала опешила, а потом фыркнула. Не смогла сдержать смех. Этот долговязый, красноухий жених с его «Цыганочкой» и конём был таким нелепым, таким трогательным в своей наивной серьезности.
– Ну, Коль, – сказала она, наконец, смотря на него и видя уже не мальчишку, а человека, который пришёл решать её судьбу. – Разве что из-за «Цыганочки»… И коня жалко, зря мучить будем.
Это «да» прозвучало тихо, но его услышали все. Иван Степанович облегчённо вздохнул. Мария Петровна смахнула слезу. А Коля просиял так, что, казалось, в горнице стало светлее.
Увезти в новую жизнь на гнедом коне.
Свадьбу сыграли на Красную Горку, как и положено, с размахом, на который только были способны две объединившиеся семьи. Деревня гуляла всем миром. Столы ломились от простой, но сытной еды: холодец, солёные грузди, жареная картошка, домашние соленья. Гармонист, старый друг Ивана Степановича, заводил залихватские наигрыши.
Таня стояла в центре всеобщего внимания в перешитом из маминого платья наряде. Оно было немодным, но чистым и отутюженным до блеска. Коля, напротив, был облачён в новенький, с иголочки, костюм, сшитый на заказ – вся его трактористская зарплата за полгода ушла на эту роскошь. Он казался ещё более долговязым и неловким в этой непривычной одежде.
И вот настал самый главный, самый трепетный момент. По традиции, жених должен был увести невесту из родительского дома. Но Коля, вспомнив своё обещание, решил не просто увести, а увести с шиком.
Из-за угла, к общему изумлению гостей, появился тот самый Гранит – мощный гнедой мерин с белой звездой во лбу. Коля, красный как рак, подвёл его к крыльцу и, не говоря ни слова, легко, одним движением, вскинул Таню на седло, а сам вскочил в него сзади, обняв её за талию.
– Держись, Петрова! – крикнул он ей в ухо, и в его голосе не было ни тени прежней неуверенности, только ликование и удаль.
И они понеслись по Октябрьской улице, под свист и улюлюканье гостей, под слёзы Марии Петровны и широкую, счастливую улыбку Ивана Степановича. Таня, вцепившись в гриву коня, сначала испугалась, а потом рассмеялась, почувствовав ветер в лицо и крепкие, уверенные руки мужа. Это был её побег. Побег из детства во взрослую жизнь. Странный, нелепый, но такой яркий.
Их первое совместное жильё – маленькая комнатка в родительском доме Коли – стало полем боя двух характеров, двух юностей, столкнувшихся в одной клетке. Таня, привыкшая командовать младшими, пыталась навести свой порядок. Коля, гордый своим новым статусом, отчаянно этому сопротивлялся.
Однажды Таня решила научить его печь хлеб. «Мужчина в доме должен уметь всё», – заявила она. Коля, решивший блеснуть, замесил тесто так усердно, что оно превратилось в подобие цемента. Буханка, вынутая из печи, издавала глухой стук. Они смотрели на этот «кирпич», и вдруг Коля не выдержал – рассмеялся. Его смех был таким заразительным, таким искренним, что Таня, сперва насупившись, тоже не смогла сдержаться.
– Ничего, – сквозь смех сказал Коля, – зато на трёх войнах хватит! Будем врагов им закидывать!
Этот «хлебный кирпич» стал их первой общей шуткой, первым шагом к чему-то большему, чем просто соседство. Они научились смеяться вместе. Над неудачами, над бытом, над собой.
Шестеро по лавкам, или Мелодия большого дома.
Первенец, Сергей, родился через год. Его появление на свет стало тем самым «после дождя», о котором говорил Иван Степанович. Когда Коля, бледный, с трясущимися руками, взял на руки этот маленький, тёплый свёрток, в его глазах что-то перевернулось. Исчезла последняя тень юношеской легкомысленности, появилась отцовская твердь.
Таня, глядя на него, поняла, что это уже не тот пацан, что приезжал за ней на коне. Это муж. Отец её ребёнка. И в её сердце, рядом с привычной теплотой, зажглась новая искра – уважения.
Потом родился второй сын, Алексей. Потом третий, Михаил. Потом долгожданная дочь, Ольга. Потом ещё одна, Светлана. И, наконец, младшенький, Иван, названный в честь деда.
Их дом превратился в крепость, полную жизни, криков, смеха и любви. Коля работал не покладая рук, становясь одним из лучших механизаторов в колхозе. Таня вела хозяйство с таким умением, что их стол всегда был полон, а дети – ухожены и накормлены. По вечерам, когда все дела были переделаны, Коля доставал гармонь. Он так и не научился играть «Цыганочку» без ошибок, но зато мог сыграть десятки других, весёлых и лиричных, мелодий. Дети облепляли его, Таня подпевала, и в эти минуты они были не просто семьёй. Они были целым миром.
Их любовь не была страстной историей из романов. Она была другой. Она была в том, как Коля, возвращаясь с ночной смены, всегда приносил Тане охапку полевых цветов. В том, как Таня, зная, что он не любит пустые карманы, всегда клала ему в куртку кусок пирога или сала. В том, как они молча сидели на завалинке, держась за руки, и смотрели, как заходит солнце над их полем. В том, как они вместе хоронили своих родителей, поддерживая друг друга в горе, и вместе радовались рождению каждого внука.
Они строили свою любовь, как строили свой дом – кирпичик за кирпичиком, из терпения, труда, шуток и прощения. И к концу жизни этот дом оказался крепче любого замка.
Шестьдесят лет тихого счастья.
– …Вот так вот, – закончила свой рассказ Татьяна Ивановна, и её голос дрогнул. – Не на любви женились, а на уважении. Он меня на коне кататься научил, а я его – хлеб печь. А любовь… она сама потом пришла. Когда я поняла, что он – моя стена. И до сих пор ею и остаётся.
Внуки слушали, затаив дыхание. Артёмка смотрел на деда с новым, почтительным восхищением.
Коля, Николай Семёнович, медленно поднялся с завалинки, его кости затрещали. Он подошёл к жене, взял её морщинистую, исчерченную прожилками руку и поднёс к своим губам.
–Врёт бабка, – тихо сказал он, глядя ей в глаза. – Я тебя, Таня Петрова, с тех самых казаков-разбойников любил. Просто боялся признаться. Да и ты, наверное, тоже.
В его глазах, старых и мудрых, плясали те самые озорные чёртики, что были там шестьдесят лет назад.
Татьяна Ивановна ничего не ответила. Она просто сжала его руку. Крепко-крепко. И в её молчании была вся правда их долгой, шальной, необъявленной, но такой настоящей любви. Любви, которая началась с торга, а закончилась – вечностью.