«Ну, Людка, смотри! — хихикала моя лучшая подруга Вера, помогая мне застегнуть чемодан. — Там, в Кисловодске, на водах, мужички еще ого-го! Привези нам хоть одного полковника!»
Я отмахнулась. «Перестань, Вера. Какой полковник в мои шестьдесят два? Еду давление лечить, а не романы крутить. Я свое отлюбила».
Это была правда. После смерти моего Толи, вот уже десять лет, я жила жизнью «порядочной» вдовы, матери и бабушки. Вся моя жизнь вращалась вокруг детей и внуков. Сын и дочь, видя, что я совсем «закисла» в четырех стенах, скинулись и почти силой впихнули меня в этот поезд. «Мам, ну съезди, подыши. На процедуры походи. А то сиднем сидишь».
Я и поехала. Больше для того, чтобы их не расстраивать.
Кисловодск встретил меня солнцем и запахом сосен. Санаторий — старый, еще советской постройки, но чистый. Моими соседями оказались такие же, как я, «дети войны» и «внуки застоя». Жизнь потекла по расписанию: в семь утра — «Нарзан», в девять — «жемчужные ванны», в час — обед в столовой номер три.
Именно в столовой я его и увидела.
Он сидел за соседним столиком. Один. Высокий, седой, с прямой спиной, которую не согнули ни годы, ни болезни. Он не читал газету и не ковырялся в телефоне. Он просто ел свою диетическую котлету и смотрел в окно. В нем было такое... достоинство.
Меня зовут Людмила. А его, как я узнала позже, — Виктор. 65 лет. Бывший военный врач, хирург. Вдовец.
Мы столкнулись в очереди на ингаляцию. Разговорились. Не о болячках. О книгах. О том, какое раньше было кино. О том, что сейчас молодежь совсем другая. Его голос — спокойный, глубокий, бархатный — окутывал меня. Я и не заметила, как мы проговорили час.
На следующий день он ждал меня после процедур. «Людмила, не хотите прогуляться по парку? Погода чудесная».
И мы пошли. Мы гуляли по этим знаменитым аллеям, пили воду из источников и говорили, говорили, говорили. Оказалось, он, как и я, пережил «синдром опустевшего гнезда». Его дети жили далеко, и он тоже чувствовал себя «списанным товаром».
С ним было так легко, как не было ни с кем и никогда. Это была не юношеская страсть, нет. Это было что-то гораздо глубже — узнавание. Как будто два человека, бредущие по темному лесу, вдруг вышли на одну поляну.
Вечером в санатории были «танцы». Под унылое «Белое покрывало января» кружились такие же «отдыхающие». Я сидела у стенки. Он подошел и молча протянул мне руку.
«Виктор, я не танцевала... лет двадцать, — прошептала я».
«Я тоже, — улыбнулся он одними глазами. — Давайте позориться вместе».
И мы пошли. И он так крепко и так бережно держал меня за талию, что у меня, 62-летней женщины, затряслись коленки. Я уткнулась ему в плечо (он пах хорошим, старым одеколоном) и поняла, что впервые за десять лет я — не «мама» и не «бабушка». Я — женщина.
Три недели пролетели как один день.
Наступил день отъезда. Мы стояли на перроне у моего вагона. Я пыталась не плакать.
«Люда, — сказал он, взяв мои руки в свои. — Мы с вами взрослые люди. Времени на то, чтобы „встречаться“ годами, у нас нет. Я знаю, что это безумие. Я знаю, что мы знакомы три недели. Но...»
Он выдохнул и посмотрел мне прямо в глаза.
«Переезжайте ко мне. Или я к вам. Как скажете. Выходите за меня замуж».
Я вернулась в Москву как в тумане. Собрала детей. Они смотрели на меня, сияющую, и не могли понять, что так подействовало — «Нарзан» или «ванны».
«Дети, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я... встретила человека. Его зовут Виктор. Он сделал мне предложение».
Тишина, которая повисла в комнате, была оглушительной.
Первым опомнился сын. «Мама. Ты... что? Какое предложение? Тебе сколько лет? 62!»
«А что, в 62 года жизнь кончается? — я уже начала злиться. — Он прекрасный человек, он...»
«Он аферист! — встряла дочь. — Мама, ты в своем уме? „Курортный роман“! Он же охотник за квартирами! Ты же видела передачи по телевизору! Он тебя сейчас „обработает“, ты на него квартиру перепишешь, а мы с братом... а ты... ты на улице останешься!»
Я смотрела на них. На своих взрослых, «заботливых» детей. Которые полгода назад боялись, что я умру от одиночества, а теперь боятся, что я буду счастлива. Боятся за свое наследство.
«Мама, одумайся!» — кричал сын. «Мы не позволим!» — вторила дочь.
А я стояла, смотрела на них и впервые в жизни чувствовала себя абсолютно свободной. Я их очень люблю. Но свою жизнь я прожила для них. А остаток — я хочу прожить для себя.
Милые мои, хорошие! Разве я не права? Неужели любовь в зрелом возрасте — это стыдно или опасно? Неужели дети правы, и я, старая дура, попалась на удочку афериста? Или я все-таки заслужила свой «второй шанс», пусть и в 62 года?
