В венском предместье пахнет сыростью и мокрой травой. Лето 1804 года. На столе чернильница, испачканный рукав и лист, где в заголовке все ещё сияет имя: Bonaparte. Бетховен подносит перо, и вдруг, словно слышит не музыку, а громкую новость: в Париже генерал объявил себя королём. Не народ, не республика – он сам. Дальше все происходит стремительно и яростно. Чернила ложатся злыми штрихами, бумага рвётся: имя «Наполеон» перечёркнуто в клочья. Композитор словно отрезает от своей жизни целую эпоху и одновременно начинает новую симфонию для нового века. Позже он назовёт её «Героической» и подпишет: «сочинена в память о великом человеке». Но о ком именно – вот в чём загадка.
Легенда гласит: узнав о коронации Наполеона 2 декабря 1804 года, Бетховен воскликнул: «Теперь он тоже растопчет права человека и станет тираном!» Историю эту пересказывал ученик композитора, Фердинанд Рис. На уцелевшей титульной странице музыкальной рукописи действительно видны злобные штрихи вместо слова «Bonaparte».
Историки спорят о деталях, но факт остаётся: Бетховен вычеркнул имя Наполеона, а вместе с ним — и веру в «освободителя». На смену ей пришла вера в безымянного героя.
Бонн — Вена — революция
Чтобы понять эту вспышку гнева, нужно вернуться в Бонн 1770 года. Обычный, шумный дом за Рейном. Отец с тяжёлым характером и суровой рукой. Ранняя работа ради семьи. Ребёнок не Моцарт, но с упрямством, заменяющим чудеса. В четырнадцать — придворный органист у Кристиана Нефе. В семнадцать — первая поездка в Вену.
Есть легенда: Моцарт, услышав юношу, якобы сказал жене: «Следите за этим мальчиком, он заставит мир говорить о себе». Документальных подтверждений нет, но в биографии Бетховена такие полулегенды не случайны. Они отражают нерв времени — противостояние таланта и судьбы.
В Вене Бетховена встречает другой великий композитор — Йозеф Гайдн. Граф Вальдштейн осенью 1792 года говорит ему: «С прилежанием ты сможешь перенять дух Моцарта из рук Гайдна». Это не просто комплимент, а четкий план: учиться у мастеров, чтобы потом превзойти их. Уроки с Гайдном были короткими и не всегда плодотворными, позже Бетховен переходит к строгому контрапункту под руководством Альбрехтсбергера.
Главное — он в столице. Здесь у него появляются покровители, среди которых князь Иозеф Франц Максимилиан Лобковиц. Благодаря этому человеку часть музыки Бетховена впервые зазвучит «по-настоящему», а не только на бумаге.
Тем временем Европу лихорадит. С 1789-го «свобода, равенство, братство» расползаются по континенту, подобно огню. Для молодого немецкого музыканта, читающего и спорящего, Французская революция — не газетный заголовок, а обещание: старые стены трещат, у таланта появляется шанс. Имя, которое гремит все громче, — Наполеон Бонапарт. Победы в Италии, поход в Египет, возвращение — и вот уже Первый консул. После Маренго 1800 года Австрия вынуждена уступить. В Вене о Наполеоне говорят как о новой силе, и Бетховен смотрит на него как на живой символ идеи, что человек может сам стать судьбой.
Но именно в эти годы судьба наносит удар. Слух начинает подводить. К 1802 году болезнь становится очевидной, как тьма для художника: это катастрофа для композитора. Летом в Хайлигенштадте он пишет братьям письмо, которое так и не отправит: «Как признать свою слабость в том единственном чувстве, которое должно быть у меня совершеннее других?» Он мечется между отчаянием и решимостью. В другом письме, уже неофициальном, он бросает фразу, похожую на удар кулаком по столу: «Я схвачу судьбу за горло — она не сможет сломить меня». Этот поворот становится зародышем новой музыки: «героическая» тема начинается не на поле битвы, а в тишине комнаты, где человек спорит с самим Богом.
Он верит. В Наполеона как в двигатель истории. В себя как в человека, способного уловить импульс этой эпохи.
Герой без имени
Осенью 1803 года Бетховен начинает работу над Третьей симфонией, которая выходит за привычные рамки. Она длиннее других симфоний того времени, её ритмы резче, дыхание шире, а диссонансы смелее. Это не «искусство приятного», как говорили в XVIII веке, а искусство правды с хрипом, потом и долгими переходами, где каждый шаг вперёд даётся через два шага назад.
На частных репетициях у князя Лобковица музыка впервые становится телом. Выписки платёжных ведомостей показывают, как к оркестру нанимают дополнительных музыкантов, включая третьего валторниста. Это роскошь, но и необходимость для новой драматургии. На титуле у Бетховена пока ещё стоит «Bonaparte». Он серьёзно думает посвятить симфонию французскому герою.
В декабре 1804 года в Нотр-Дам состоялась коронация. Генерал возложил корону на свою голову. Это сделал не архиепископ, а он сам. Этот поступок стал переломным моментом для Бетховена. Человек, который когда-то обещал гражданскую доблесть, теперь выбирал имперскую славу.
Бетховен разорвал связь с эпохой, в которой герои казались похожими на монархов. Он вычеркнул имя Наполеона из посвящения и изменил адресата на князя Лобковица, своего венского покровителя, который поддерживал его творчество, когда весь мир только спорил.
В 1806 году Бетховен получил публичный титул «Героическая… сочинена, чтобы отпраздновать память великого человека». Однако слово «память» намекало на то, что героя уже нет. Кого же хоронили этой музыкой? Возможно, Наполеона-идею или ту часть молодого Бетховена, которая всё ещё верила в него?
7 апреля 1805 года «Героическая» симфония впервые прозвучала в театре ан-дер-Вин. Бетховен стоял за дирижерским пультом. Одни слушатели были в восторге, другие — в растерянности. «Слишком длинно», «слишком громко», «слишком беспокойно» — их отзывы. Но именно так звучит время — громко и тревожно.
Похоронный марш второй части — это не траур по конкретному монарху, а прощание с иллюзией, что свобода придет в военной форме. Скерцо несется, как взмыленный конь. Финал повторяет главную тему, упрямо доказывая: героизм — это тяжелый труд, а не просто громкие фанфары.
Позднее скажут, что после этой симфонии изменился сам жанр: он стал не только радовать, но и нести глубокий смысл.
Война приходит в город
История — это не только идеи, но и пули. В 1809 году Наполеон вновь вторгается в Австрию, и Вена слышит канонаду. Письма Бетховена отражают суровую реальность оккупации: нехватка денег, плохие условия, неоплаченные жалования. Он затыкает уши, чтобы не слышать грохот, и это почти кино: человек, теряющий слух, пытается защититься от звуков войны.
Мы привыкли к метафорам, но здесь она становится реальностью. Когда в городе гремят выстрелы, фраза «судьба стучится в дверь» уже не образ, а повседневная жизнь.
К 1813 году ситуация меняется. В Испании под Виторией французские войска терпят поражение. Европа понимает: мощь Наполеона ослабевает. Бетховен создает «Победу Веллингтона» (Op. 91) — оркестровую композицию с мушкетными залпами и маршами. Зрители в восторге, критики не всегда довольны, но овации, которыми награждают произведение, редки даже для «серьезной» музыки. Одни видят в пьесе политический памфлет, другие — попытку угодить публике и заработать деньги. Скорее всего, Бетховен стремился отразить историю, передать шум войны и вечную жажду свободы.
Мы часто рисуем прямую линию: «возненавидел тиранию — перестал быть героическим». Но жизнь Бетховена была сложнее. Его «героика» менялась, становилась менее внешней, более внутренней. В письмах и нотах он продолжал говорить о достоинстве человека. Но он перестал верить, что один человек способен «освободить» всех.
Гений против молчания
Вернёмся к Хайлигенштадту, 1802 год. В том несбывшемся письме – и исповедь, и завещание. «С радостью встречу смерть, если не успею раскрыть все свои способности», – пишет он. И в следующей жизни, вероятно, всё равно выбрал бы музыку.
Парадокс: чем хуже слышит ухо, тем сильнее звучит воля. Эта воля – его главный инструмент. Она расцветает в Третьей симфонии, сияет в Пятой, ломает воздух в Седьмой и в финале – в Девятой – превращается в хор, где люди обращаются друг к другу: «Обнимитесь, миллионы!»
С начала XX века историки любили сравнивать падение Наполеона с уходом Бетховена с политической арены. Но это упрощение. Его поздние произведения не о триумфе или салютах. Они о внутреннем мире, о том, как человек в тишине слышит голос другого и отвечает ему музыкой. «Ода к радости» — это не гимн империи или антиимперии. Это манифест свободы без парадов, где братство — не лозунг, а личный опыт: ты не враг, пока ты человек. Неудивительно, что бетховенскую музыку играют там, где люди борются с насилием — на площадях, у стен, на границах. История помнит, как «Оду» исполняли в ключевые моменты борьбы с авторитаризмом в конце XX века. В ней нет власти, в ней — человеческое достоинство.
Удивительно, но человек, который никогда не слышал мир, создал музыку, которую мир услышал в себе.
Две биографии, одна развилка
Давайте посмотрим на этих двоих как на две биографии, бегущие рядом, а потом расходящиеся.
Наполеон родился годом старше Бетховена (1769 год). Он был воплощением энергии, его жизнь напоминала вулкан: стремительные победы, молниеносные реформы, коронация. Но за триумфом последовал неизбежный спад. Сначала он наслаждался лаврами, а затем столкнулся с трудностями, которые оказались ему не по плечу. Наполеон стал символом человека, который способен преодолеть любые ограничения, но в итоге сам становится их заложником.
Бетховен, родившийся в 1770 году, также был полон энергии, но она проявлялась в музыке, а не в военных победах. Он разрушал старые музыкальные формы, создавая новые, которые отражали его внутренний мир. Вместо армии у него был оркестр, вместо коронации — премьера, а вместо лозунгов — сложные темы и мотивы, которые преследовали его, как навязчивые мысли.
Эти два титана мысли никогда не встречались лично, но их идейное противостояние вошло в историю. Наполеон мечтал о гражданской республике, а Бетховен воплощал свои идеи в музыке, пробуждая в людях чувство гражданской ответственности. Когда Наполеон короновался, Бетховен демонстративно стёр его имя с титульного листа.
В этом, на мой взгляд, и заключается истинно человеческое. Бетховен ошибается насчёт людей, веря в Наполеона. Но он признаёт свою ошибку — не словами, а поступком истинного художника: изменяет посвящение, оставляя лишь образ героя. Он не теряет надежду, но отказывается от культа личности. В XIX веке это, пожалуй, смелее, чем новые гармонии.
Можно было бы промолчать, не касаться титула и признать реальную власть. Но Бетховен поступает иначе. «Героическая» симфония — это не только о герое, но и о смелости отвергнуть кумира, если он перестал соответствовать твоим ценностям.
«Память о великом человеке»
Остановимся на минуту в комнате, где он разорвал страницу. Чернила уже подсохли. На столе лежит не «Бонапарт», а безымянный «великий человек». Кто он? Одни считают, что это погибший прусский принц Луи Фердинанд, образ которого действительно впечатлял современников. Другие полагают, что герой вымышленный — идеал. Но, как бы то ни было, музыка возвращает нас к главному: героем становится не тот, кто надевает венок, а тот, кто преодолевает себя. Не тот, кто провозглашает «я выше закона», а тот, кто слышит закон в себе. В этом смысле Третья симфония — и про Наполеона, и вопреки ему. В ней сохранилась энергия революции, но пропал культ империи.
Первое исполнение «Героической» симфонии 7 апреля 1805 года вызвало разные реакции: одни чувствовали, что земля уходит из-под ног, другие — что её выбивают. Но спустя десятилетия симфония изменила представление о музыке: она перестала быть просто приятным развлечением и начала говорить о смысле жизни. Сегодня её часто играют на траурных церемониях, но не из-за минорного настроения. В ней есть глубокое «почему» и важное «зачем».
Читатель, как вы думаете? Когда наш герой ошибается, мы прощаемся с ним? Или признаём в нём способность меняться и оставаться верным своим принципам?
Для тех, кто любит спорить
- Был ли Бетховен «политическим» композитором? И да, и нет. Он был этическим. Политика приходила и уходила, империи вставали и падали, а он прослушивал сердце человека и переводил его на язык оркестра. Вот почему в 1813-м он мог написать популярную батальную пьесу в честь Веллингтона, а в 1824-м — поднять хор на слова о радости всех людей. В обоих случаях работает один принцип: свобода как достоинство личности.
- Не слишком ли драматизируем разрыв с Наполеоном? Историки напоминают: Рис мог приукрасить, и «ярость» Бетховена мы видим глазами его ученика. Но сам факт — коронация и перечёркнутое имя — факт. Он изменил посвящение, а на печати 1806-го оставил «память о великом человеке». Иногда нам не нужно знать, что сказал герой — достаточно увидеть, что он сделал.
- Кого — всё-таки — «похоронил» похоронный марш? Возможно, иллюзию, что героизм живёт в одном человеке. В XIX веке эта иллюзия была дорогой: проще верить в «великого», чем в «великую общность». Бетховен, как мне кажется, сделал шаг в другую сторону — от культа к общему человеческому опыту, который в Девятой прозвучал как хор.
Вместо морали — недосказанность
Историю Бетховена и Наполеона можно рассказать как басню с моралью: не создавай себе кумира. Но это было бы слишком просто. В третьем акте этой пьесы речь идёт не о разрушении, а о новой сборке. Бетховен не отверг идею свободы — он разделил её с другими. Когда мир в разные эпохи снова выходил на площади — от берлинской до площадей в Азии — он выбирал эту музыку, потому что в ней нет империи, только мы.
А что, если ваш «великий человек» завтра наденет корону? Сумеете ли вы перечеркнуть титульную страницу или оставите всё как есть ради привычной гармонии?