Я пришел в кинотеатр поздно, потому что сначала хотел купить кофе, потом вспомнил, что забыл кошелек дома, потом вернулся за ним, а потом долго стоял в пробке, потому что все люди, кажется, решили ехать в центр одновременно со мной. Сев в мягкое кресло, я обнаружил, что в зале холодно, и попытался согреться, зажав руки в карманах. На экране загорелись яркие огни, и я подумал: «Ну, наконец-то».
Фильм начинался как обычная сказка, только более яркая, чем реальность, которая всегда тусклая и пахнет автобусной резиной. Дороги Лос-Анджелеса вспыхивали цветами, а на одной из них неожиданно возникли люди, которые пели и танцевали, будто пробка сама по себе была недостаточно странной. Я сидел и наблюдал, как Себастьян играет на пианино, а Миа делает вид, что ей это важно, хотя иногда взгляд Мии выдавал, что внутри она считает все это слегка нелепым, как я сейчас считаю свой кофе, который остыл, пока я искал кошелек.
Песня, которую они исполняли на перекрестке, была такой невероятно радостной и в то же время такой вымученной, что я подумал о своей собственной попытке быть счастливым: улыбаешься, а внутри холод. Кажется, это ключ к фильму — разница между тем, как мир выглядит на экране, и как он ощущается за пределами зала.
Сюжет, если его можно так назвать, строился на простых желаниях: Миа хочет быть актрисой, Себастьян мечтает открыть джаз-клуб. В обычной жизни люди хотят столько же, только никто не снимает для этого музыкальные номера. Их жизни — это бесконечная серия попыток, где каждая кажется и грандиозной, и абсурдной одновременно. Я смотрел и думал, что, наверное, именно в этом состоит искусство: показать всем нам, что мы ищем счастья и признания, а мир вокруг продолжает двигаться, не обращая на нас внимания.
Самое странное было то, как фильм чередовал радость и грусть. Когда Миа и Себастьян были вместе, мир светился. Но как только они расходились, все становилось серым и пустым, словно в зале, когда гаснет свет, и остаются только запах холодного попкорна и чужие шуршания фантиков. Я вспомнил собственные попытки любить кого-то, думал о том, как легко все рушится, и как после всегда остается лишь тихое сожаление, которое невозможно выразить словами.
Музыка, конечно, прекрасна. Она проникала внутрь меня неожиданно, как письмо, которое приходишь, но боишься открыть. Иногда хотелось встать и танцевать прямо в проходе, но я сдержался, потому что люди вокруг смотрели на меня как на идиота. И это тоже, пожалуй, часть фильма — противоречие между желанием и возможностью.
Я особенно запомнил финальную сцену. Все эти годы, которые они не были вместе, казались короткими, а воспоминания — одновременно яркими и горькими. Они прошли друг мимо друга, и экран показал, как могли бы сложиться их жизни. В этот момент я осознал, что фильм не о счастливой мечте, и не о любви как таковой, а о том, что жизнь состоит из вариантов, и каждый из них оставляет шрам. Этот шрам незаметен, пока смотришь на кого-то со стороны, но ощущается, когда пытаешься вспомнить, кем ты был и что выбрал.
И, пожалуй, самое удивительное в «Ла-Ла Ленде» то, что я не могу сказать, понравился он мне или нет. Он красивый, яркий, иногда смешной и одновременно грустный, как вся реальная жизнь, только с музыкой. После выхода из зала я шел по темной улице, и казалось, что мир стал немного ярче, а потом снова погас, и я вспомнил про свой кошелек и холодные руки. Но теперь я видел в этом абсурде что-то трогательное, как в фильме, который заканчивается не концом, а продолжением за пределами экрана.
В общем, «Ла-Ла Ленд» — это фильм о мечтах, о любви, о том, как мир не останавливается, когда ты любишь или теряешь, о музыке, которая делает жизнь чуть менее скучной, и о том, что иногда единственное, что можно сделать, — наблюдать, как все это происходит, и тихо удивляться.