Когда дрель стала фоном моей жизни, я думал, что сорвусь. Сорвался дом.
Дрель входит в голову не сразу. Сначала она просто режет воздух за стеной — «ж-ж-ж-ж» — и ты думаешь: ну ладно, у всех ремонты, потерпим. Потом звук как будто кладут на тарелку, ставят на плиту и подогревают до кипения. А когда дрель переходит на ударный режим, у тебя вибрирует ложка в стакане воды на столе. «ЖЖЖЖ! Т-т-т-т-т!» И так — каждый вечер, каждую субботу, случайными сериями по тридцать минут, по часу, по два.
Я живу на пятом. Сверху — шестой, в углу — новая квартира, которую купил мужчина лет пятидесяти, сухощавый, с рыжеватой бородой и вежливыми глазами. На первой встрече в подъезде он представился: «Алексей. Делаем лёгкую косметику, недолго. Если громко — стучите, договоримся». Он сказал это как тост — уверенно и гладко. Я поверил.
Через две недели я уже знал по звуку, какой насадкой они работают. Через месяц — начал вздрагивать, если в фильме кто-то завёл перфоратор. Через два — у меня появилось ощущение, что я живу под мастерской, а моя жизнь — просто технологический перерыв.
Воскресенье, восемь утра. Я проснулся от того, что стена у изголовья кровати тихо дрожит, как щёка у человека, который сдерживает слёзы. Пятнадцать минут я пытался убеждать себя, что это соседи из соседнего подъезда. На девятнадцатой минуте я встал, надел спортивки и поднялся наверх.
— Алексей, — сказал я в дверной глазок, потому что звонок был снят, — вы забыли, что воскресенье?
Дверь открыла девушка в синем комбезе, волосы у неё были собраны в тугой хвост, в руке — рулетка. Из квартиры тянуло пылью и холодным цементом.
— Сегодня у нас влажные работы, — сказала она. — Дрель — на пять минут, снять маяки.
— Вы уже двадцать минут сверлите, — сказал я и попытался не звучать, как сирена.
За дверью вышел Алексей. Всё в той же вежливой манере, с теми же глазами.
— Давайте так, — предложил он, — не будем ругаться. Мы до десяти не сверлим. Это не дрель, это штроборез, на минимуме. Надо прорезать под электрику и всё. Пять часов, и мы закончили.
— Пять часов? — спросил я. — Сегодня воскресенье.
— Ну… пять часов тихо, — уточнил он, как будто слово «тихо» превращало «штроборез» обратно в «тишину». — Зато потом два дня абсолютно без шумов. Справедливо?
Я спустился. Неделю спустя мы повторили этот диалог почти дословно — только вместо «воскресенья» было «пятница после девяти вечера», а вместо «штробореза» — «болгарка». Ещё через неделю — «молоток», «быстро», «по-доброму», «ну вы же понимаете».
У меня есть дурная привычка — всё фиксировать. Чаты, звонки, договорённости — я записываю, не потому что параноик, а потому что забываю даты. Я поставил приложение-шумомер, стал отмечать пики: пятница 21:40 — 78 дБ, суббота 8:15 — 74 дБ, среда 19:05 — 81 дБ (перфоратор). За два месяца у меня была табличка на двадцать с лишним строк.
Когда я второй раз поднялся, меня встретила грубость. Не от Алексея — от его бригады. Один из ребят, лоб в пыли, сказал:
— Мужик, ну камон, тут ремонт, чё ты как бабка?
И вот это «как бабка» присосалось к мне, как липкая лента. Я не бабка. Я просто хочу спать.
Мы позвали участкового и председателя ТСЖ, Надежду Петровну. Участковый посмотрел на меня так, будто я позвал его спорить из-за собачьего лайма. Надежда Петровна, женщина из породы «благородный скептицизм», сказала:
— У всех ремонты. Давайте уважать друг друга. Алексей, распишитесь в графике — будни с десяти до семнадцати, суббота с одиннадцати до четырнадцати, воскресенье — тишина.
Алексей расписался. На следующее утро в 9:12 дрель снова ожила.
Я долго искал слово, которое описывает усталость от невыполненных обещаний. Это не злость. Злость — горячая. Тут — холодно. Как будто ты живёшь в квартире, где между комнатами сняли двери. Чужой шум течёт в тебя, как сквозняк.
В начале четвёртого месяца я подметил странную мелочь: в общем коридоре перед нашей квартирой появился новый пластиковый короб, белый, узкий, аккуратно прикрученный к стене. Его не было вчера, а сегодня он есть. Из короба выходил толстый чёрный кабель и уходил на шестой этаж. На крышке маркером было написано: «не трогать».
Я, честно, хотел не трогать. Но на следующий вечер в 22:20, когда они снова взяли штроборез «на пять минут», коридор мигнул — лампы дернулись, лифт сказал «динк» и встал. Я щёлкнул выключателем — свет вернулся. Лифт — нет. Мы с соседом Сергеем, который живёт через стену, переглянулись. Сергей — спокойный, как бухгалтер, у которого сходится отчёт. Он тихо сказал:
— Это всё их электрика. Они вытянули линию в коридор. Видел короб?
— Видел, — сказал я. — Что за линия?
Сергей пожал плечами:
— Под мощную варочную панель? Или стиралка где-то не там. По правилам так нельзя.
«По правилам так нельзя» — эти слова я в тот вечер услышал три раза: от Сергея, от нашего электрика дяди Коли, и от интернет-форумов ЖКХ, куда я, как нормальный уставший человек, полез в одиннадцать ночи.
Дядя Коля пришёл на следующий день, покашлял, постучал костяшками по коробу и сказал:
— Короб общий, в общем коридоре они вести не имеют права. Это общедомовое имущество. Если это их питание, то они его через лестничный пролет протащили к своему щиту — красиво, конечно, но нарушениями пахнет. Вызывайте пожарников. Сегодня не будем, вдруг это просто «заготовка». Но по уму — акт составить.
Я поднялся к Алексею без злости. Я был не злой — я был сосредоточенный.
— Алексей, — сказал я, — что за короб в коридоре?
Он не сразу понял. Потом вышел, посмотрел на короб, как будто увидел его впервые, и сказал:
— Ребята перенесли трассу. Тут по стене удобнее. Мы всё зашьём гипсом, не переживайте.
— Вы не зашьёте общий коридор гипсом, — сказал я. — Тут общедомовое. И так вести нельзя.
— А вы специалист? — Алексей впервые улыбнулся неприятно, как человек, который только что решил, что собеседник — не партнёр, а помеха. — Мы всё согласуем. Не волнуйтесь.
Слово «согласуем» я потом слышал часто. Это магическое заклинание, которым закрывают картонные двери.
В домовом чате меня быстро записали в «токсичных». «Опять пятый этаж жалуется». «Заняться нечем». «Человек помогать не хочет — только запрещать». Удивительно, но громче всего кричали те, кого ремонт не касается: люди из соседнего подъезда и с девятого. Тихие, кто живёт под и над Алексеем, ставили грустные смайлики. Один раз в чате написал Сергей: «Нарушение электрики — это не про комфорт, а про безопасность». Его проигнорировали.
Я не святой. Я тоже сорвался. Когда в очередной раз после десяти вечера по коридору повело сырой штукатуркой и глаза защипало от бетонной пыли, я поднялся и сказал голосом, который узнают сами только издалека:
— Прекращаем. Прямо сейчас. Завтра с десяти — пожалуйста. Сейчас — нет.
Они выключили. На пять минут. Потом снова включили. Алексей отрезал: «У нас график с ТСЖ. Всё по правилам». И захлопнул дверь.
Я написал заявление в ТСЖ о незаконной проводке в общем коридоре. Приложил фото, отметки шумомера, расписание, подписи соседей (я обошёл пять квартир, две подписали). Принёс дяде Коле, он написал от руки: «Проводка не заводская. Требуется проверка, перенос».
Через неделю пришла комиссия: Надежда Петровна, дядя Коля и молодой парень в форме с нашивкой пожарной службы. Алексей был дома. На пороге он попытался шутить:
— Ну что, устроим экскурсию по музею современного ремонта?
Парень в форме шутить не стал. Он прошёл в коридор, сфотографировал короб, открыл их щит — там на новой автоматике висел дополнительный кабель, маркировка отсутствовала.
— Документы на проект и согласование перепланировки, — сказал он.
— Мы ничего не переносили, — ответил Алексей. — Мы просто заменили старую проводку на новую. Это не перепланировка.
— А трасса, уходящая в общий коридор? — парень дотронулся ручкой до белого короба. — Это куда?
— Это… временно. Мы потом уберём. — Алексей на мгновение растерялся.
— Временно — это тоже нарушение, — сказал парень. — Коридор — эвакуационный путь. Любые инженерные сети вне проектной документации — основание для предписания. Срок устранения — десять дней.
Предписание выписали тут же. Надежда Петровна поджала губы, как будто её заставили съесть кислую сливу. Дядя Коля мне шёпотом сказал в стороне:
— Правильно, что поднял вопрос. Здесь чёрт ногу сломит, если будет ЧП.
После комиссии в чате начались танцы. Кто-то писал: «Какой кошмар, нам нельзя даже свои провода провести?» Кто-то отвечал: «Нельзя так, это коридор». Меня называли «стукачом», «любителем писать жалобы», «человеком без эмпатии». Я пропускал. Но потом мне написал Алексей. В личку.
«Вы взрослый человек, — написал он, — зачем вы это делаете? Можно было просто поговорить. Вы испортили отношения».
Я смотрел на экран и думал: «Какие отношения? Ты полгода меня сверлишь». Вместо ответа я отправил ему фото короба и выдержку из правил. И написал: «Я уже разговаривал. Трижды».
На седьмой день после предписания в коридоре стало тихо, как в музее. Короб сняли. Кабель исчез. Я вдохнул, как будто у меня сняли стягивающий ремень с груди. В тот же вечер мы с женой впервые за долгое время смотрели фильм не в наушниках.
На девятый день я почувствовал запах горелого пластика. Он был тонкий, как волос, но отчётливый. Сначала я подумал, что это у нас в розетке. Проверил — всё чисто. Вышел в коридор — пусто. Поднялся на шестой — откуда-то из глубины квартиры Алексея тянулся сладковатый дымок. Я постучал. Никто не открыл.
Я позвонил Надежде Петровне, она — в ТСЖ, они — в аварийку. Пока мы ходили, двери хлопали, люди выглядывали. Через пять минут приехал дядя Коля. Он зашёл в электрощитовую на площадке, покрутил головой, сказал:
— Перегрузили линию. Кто-то воткнул всё, что было, в один автомат.
Алексей появился ещё через десять минут — запыхавшийся, в майке, без бороды. Впервые я увидел его растрёпанным. В квартире у него мигали лампы, и из стенки телевизора шёл дымок.
Пожара не случилось. Загореться могло в коробе — если бы короб оставили. Если бы толстая жилка шла по общему коридору, обвивая наши двери, как лиана, она могла бы стать фитилём. Но короба уже не было. Предписание они выполнили, и это — как ни странно — нас спасло.
На следующий день Алексей постучал ко мне сам. Он стоял с тортом — банальная советская примета перемирия. У него были красные глаза и уставшая улыбка.
— Вы были правы, — сказал он. — Я — нет. Проводку сделали в обход проекта, чтобы быстрее. И дешевле. Мастер сказал: «Все так делают». Я поверил. Сорян, что мешал. Мы за неделю закончим, без громкого. Реально без.
Я молчал. Тогда он добавил:
— И… спасибо. Если бы не этот… — он кивнул куда-то в сторону, где когда-то висел белый короб, — не знаю, чем бы всё кончилось.
С той недели ремонт действительно стал тише. Шум — по графику. Штроборез — раз в два дня и строго в отведённое время. Суббота — до двух. Воскресенье — тишина. Через месяц у Алексея появилась плитка в коридоре и дверь не «в бетон», а в квартиру. В чате кто-то аккуратно написал: «Видите? Можно и по-человечески». Кто-то ответил: «Ну да, когда на тебя жалобу написали». Я не спорил.
Иногда меня накрывала обида с опозданием. Всё это можно было не доводить до предписаний, комиссий и запаха пластика. Можно было сделать проект, согласовать, нанять нормальных электриков, выдержать график. Можно было просто не врать — «пять минут», «по-тихому», «влажные работы». Можно было услышать, что внизу живёт человек.
А иногда накрывала вина. Я ненавижу быть «тем, кто жалуется», «тем, кто вызывает», «тем, кто по правилам». Мы так устроены, что стыдимся защищаться. Это, наверное, тоже общедомовое. Я учусь этому до сих пор: говорить «нет» спокойно и вовремя. Не тогда, когда уже дрожит ложка в стакане.
В тот день, когда они окончили ремонт, я поднялся наверх с коробкой конфет. Не как «жёсткий сосед» — как человек. Алексей открыл, улыбнулся без натяжки:
— Мы установили звукоизоляцию на стену к вам. Понимаю, поздно. Но сделал.
— Спасибо, — сказал я. — И… давайте сделаем общее правило: если что-то в общих зонах — сразу в ТСЖ. Не «как-нибудь». Не «временно».
— Договорились, — сказал он.
Мы пожали руки, как на переговорах, где наконец обе стороны услышали, что в стенах — не вата, а люди.
Чат дома, поздний вечер
Сергей, 5 этаж: Коллеги, лифт снова дёргается вечером — проверьте нагрузки.
Надежда Петровна: Заявка подана, электрики придут завтра.
Алексей, 6 этаж: От себя — приношу извинения соседям снизу. Работы завершены, шум по графику.
Кто-то с девятого: Сверлил и будет сверлить!
Кто-то из соседнего подъезда: Да оставьте людей в покое.
Я: Спасибо всем, кто поддержал. Давайте беречь дом.
Смешно, но самый громкий звук в ту ночь — не дрель. Это была тишина. Она вошла в квартиру, села на подоконник и осталась.
Что я понял
- «По-доброму» работает, когда обе стороны держат слово. Иначе это не «мир», а мягкий способ не делать по правилам.
- Общее — это общее. Любая «временная» проводка, короб, шкафчик в коридоре — становится нашей общей проблемой, особенно при ЧП.
- Документы и фиксация — не война, а язык. Предписание — не месть, а способ привести всё к норме, когда разговоры не помогают.
- И не стыдно говорить «нет». Границы — это не дурной характер, это взрослая обязанность.
А у вас было похоже? Что бы вы сделали на моём месте — терпели бы дальше или шли до конца?