Кого поминают в первую очередь за литургией, панихидой, в родительские субботы? Родственников или особо близких людей. А за тех, о ком уже и помолиться некому, которые и жили, и ушли фактически в одиночестве, чей след давно стерся на земле?
Переживать на сей счет, в общем-то, не стоит, ведь Церковь всегда молится обо всех усопших христианах. Но очень нужна и важна для почившей души и чья-то сугубо личная молитва. Известный старец Николай Гурьянов говорил, что, когда служится сорокоуст, даже великий грешник на какое-то время выпускается из ада.
Так что и от нашей молитвы очень многое зависит в посмертной участи христианина, особенно за того, у которого не было близких. Это тоже, если хотите милостыня, молитвенная жертва, а значит, еще одна ниточка любви от земли к небу, связующая ныне здравствующих и уже дописавших книгу своей жизни. Прекрасные слова об этом оставил архиепископ Иоанн (Шаховской): «Молитва за ушедших с этой земли очищает и сердце самого молящегося от всех ненужных осадков в отношении этих усопших. Молитва за живущих на земле может быть и корыстна, и своевольна. Молитва за усопших такой не бывает; она всегда источает небесную очищенную любовь, истинный воздух вечности».
В разные годы автор этих строк тоже довольно близко пересекался с глубоко одинокими людьми. Они давно ушли из жизни, но временами появляется желание подать записочку об их упокоении. Расскажу о двух из этого печального синодика.
Сосед с первого этажа дядя Гриша (взрослые во дворе его на украинский лад называли «Грышка») был перебравшимся в город из глухого села мужик с «тремя классами образования», работавший трактористом. Как его угораздило взять в жены Верку, на редкость ленивую и безалаберную особу (дальше вы поймете причину столь неуважительной характеристики) – история умалчивает. Начать нужно с того, что их единственного их сына Володю мать сплавила в интернат, и ребенок появлялся у родителей до восьмого класса, пока не повзрослел, только на выходные. Хотя сама Верка работала (вернее, просиживала) вахтершей в рабочем общежитии в трех минутах ходьбы от дома. В своей квартире она не убиралась неделями, как не мыла и посуду, из-за чего в этом жилище стоял такой жуткий запах, что даже мы, пацаны – дружки Володи, народ непритязательный, не говоря уже о взрослых, брезговали туда заходить. Что уж тетя Вера готовила для своего семейства, судить не могу – не пробовал по изложенным выше причинам, но часто она просто покупала еду в столовой и приносила домой в бидонах.
Дядя Гриша, а работал он на тяжелой работе, задерживаясь допоздна, конечно, все это видел, и в душе сильно переживал, но, будучи человеком абсолютно бесхитростным и бесконфликтным, на жену, вертевшую им, как хотела, никак повлиять не мог, поэтому терпел. Иногда, впрочем, приняв по случаю получки, мог малость поскандалить и высказать благоверной все, что думает о ней. Верка же в ответ устраивала показательную истерику на весь подъезд, изображая из себя жертву семейных отношений – актриса была еще та… Впрочем, народ все прекрасно понимал и на вытье «жертвы» внимания не обращал.
Моя мать (а мы жили этажом выше) жалела дядю Гришу и нередко подкармливала борщом, другой домашней снедью. Однажды он, будучи под хмельком, даже прослезился за столом: «Знаешь, Борисовна (так он к моей матери обращался), я ведь на работе один обедаю, стыдно со всеми за один стол садиться, когда люди из тормозков котлеты, салаты, пирожки достают, а у меня в газете кусок ржавого сала, краюха хлеба и луковица… Зайду куда-нибудь за сарай подальше и заморю червячка, чтобы никто не видел.
Квартиры в нашем доме получили в основном семьи отставных военных (как и семья автора этих строк), учителей, чиновников, причем далеко не рядовых, поэтому дядя Гриша их стеснялся, скорее всего, из-за своей «необразованности» и «неотесанности», и единственные, с кем он мог по-соседски, по-свойски поговорить, были мои мать с отцом. Ну, и я, всегда испытывавший к нему чувство благодарности: когда он вместе с приезжавшим на выходные из интерната сыном Володей нередко брал и меня, соседского мальчишку, в парк на аттракционы, возил в аэропорт покататься на «кукурузнике». Иногда вечером дядя Гриша подходил к нашей компании подростков и пытался завести разговор, но сын Вовка, к сожалению, унаследовавший от матери грубое к нему отношение, резко его обрывал: «Тебе чего надо?!» И отец, виновато улыбаясь, уходил.
До сих пор, вспоминая об этом, испытываю чувство стыда. Что поделать, еще не в том возрасте был, чтобы осадить зарвавшегося дружка, которого отец, к слову, очень любил и ничего для него не жалел. Например, Вовка стал первым из сверстников во дворе, у кого появился «взрослый» велосипед.
Позже дядя Гриша получил «от работы» двухкомнатную квартиру в новом доме, но пожить в ней, собственно, толком и не успел. В обеденное время на работе он прикорнул под стоявшим бульдозером, который срочно понадобился для каких-то дел. Тракторист в спешке не осмотрелся и поехал, а дядя Гриша погиб под гусеницами, даже не проснувшись.
Не на много пережил своего отца и сын. Закончив вертолетку, как у нас называли вертолетное училище младших лейтенантов, Владимир три года провоевал в Афганистане и уволился из армии. Однажды мы встретились, посидели, вспомнили детство: игры, полеты на «кукурузнике», походы в лес с ночевкой, рыбалку…
С женой мой дружок развелся. Он еще в Афгане стал попивать, а на гражданке процесс только усугубился. Однажды зимой по пьяной лавочке, когда матери не было дома, попытался спуститься с третьего этажа к себе на балкон (своего ключа от квартиры у него почему-то не оказалось), но сорвался и разбился насмерть.
Каково бы ни было его отношение к отцу – Бог ему судья, но для меня он так и остался в памяти дорогим человеком из счастливого детства, как и дядя Гриша, добрая, но бесконечно одинокая и несчастная душа.
Были и другие некогда близкие мне люди с печальной судьбой. Вечная им всем память… Хочется верить, что свою горькую чашу они уже испили в земной жизни, и это обязательно им зачтется. А здесь на земле…
Не говори с тоской: их нет;
Но с благодарностию: были.