— Вещи собрала? Ключи на стол, и чтобы духу твоего здесь не было.
Вадим, бывший муж, стоял в прихожей, не снимая ботинок. Рядом, источая волну «Красной Москвы» и праведного гнева, застыла его мать, Тамара Павловна. Она даже не поздоровалась. Просто вперила в Марину победоносный взгляд, будто та не 25 лет была ей невесткой, а так, пыль на плинтусе.
Марина молча сглотнула. Вчера только получили свидетельство о разводе. Вадим торопил, говорил: «Так надо, Мариш, формальность, потом всё решим». Она и верила. А сегодня «потом» наступило.
— Вадик, как «собрала»? Куда я пойду? — голос сел, превратившись в жалкий писк.
— Это, милая моя, уже не мои проблемы, — лениво процедил он, осматривая стены, которые она же с такой любовью выравнивала. — Квартира моя. До-бра-чна-я. Ты здесь никто. У тебя неделя.
Тамара Павловна не выдержала: — Какая неделя! Совсем сына не жалеешь! Ему жить надо, семью новую строить! А ты тут расселась, королева! Сегодня же! Мы вечером со Светочкой придем обои выбирать!
Марина посмотрела на этого мужчину, с которым спала в одной кровати четверть века. На его холеное лицо, на дорогой кашемировый шарф, который сама ему подарила на последний юбилей. Он брезгливо отводил глаза.
— Поняла, — тихо сказала она. — Уйдите.
— Что-о? — взвилась свекровь. — Да ты…
— Уйдите, — повторила Марина, глядя Вадиму прямо в глаза. — Из моей. Квартиры. Уйдите.
Вадим хмыкнул, посчитав это истерикой. — Неделя, Марина. Иначе я просто сменю замки. Не усложняй.
Дверь за ними хлопнула. Марина осталась стоять посреди прихожей. В нос бил запах чужих духов, смешанный с родным запахом пирога, который она пекла с утра — по привычке, для него.
Она побрела на кухню. Села за стол, на котором стояла остывшая чашка с дешевым чаем — в последние годы Вадим говорил, что на хороший кофе у них «временные трудности». Старый гарнитур «Ольга», купленный ими по талону в девяностых, скрипнул. На полке сиротливо стоял сервиз «Мадонна», гордость Тамары Павловны, который та «одолжила» им на свадьбу и так и не забрала, но при каждом удобном случае напоминала, чтобы, не дай бог, чашку не разбили.
Марина вдруг поняла, что все 25 лет жила в ощущении, что она «в гостях». «У Вадика». «На его территории». Она, москвичка, прописанная у родителей, переехала сюда, в эту убитую двушку на окраине, к «перспективному» Вадиму.
Она мыла, скребла, клеила. Она тащила на себе сына, пока тот защищал диссертацию. Она работала на двух работах (бухгалтер в ЖЭКе и ночные смены в больнице), когда у него «не клеилось с бизнесом». А потом… потом он «расклеился». Появились деньги. Дорогие костюмы. И фитнес-клуб, где его ждала двадцатипятилетняя «Светочка» с идеальным прессом и полным отсутствием морщин.
Развод прошел тихо. Вадим был ласков. «Мариш, ты же умница. Сына мы вырастили, он в Питере. Нам делить нечего. Квартира моя, но я же тебя не выгоню. Просто формальность, чтобы Света не нервничала».
Она сидела на кухне до вечера. В голове стучало одно: «Никто».
Она вспомнила, как Тамара Павловна, приходя в гости, всегда брезгливо проводила пальцем по полке: «Пыльно, Мариночка. Не хозяйка ты. Не нашего полета. Вадику нужна другая…»
И вот, эта «другая» придет выбирать обои.
Марина заплакала. Слезы были горькие, злые. Она плакала не о муже — она оплакивала свою жизнь, положенную на алтарь этого вечного «у Вадика».
Она встала, подошла к старому книжному шкафу. Там, на нижней полке, за томами Мамина-Сибиряка, которые никто никогда не читал, хранились ее «сокровища». Старый, пухлый альбом с фотографиями и несколько папок.
Она достала одну. Синюю, еще советскую, с тесемками. На ней выцветшими чернилами было написано: «КВАРТИРА».
Марина развязала тесемки.
Она всегда была дотошной. Отец, старый военный инженер, вбил ей в голову: «Доченька, любой чих фиксируй на бумаге. Бумага не предаст».
И она фиксировала.
Вот квитанция от 1998 года. Продажа ее «бабушкиной» дачи в Подмосковье. Деньги, вырученные за нее. Большие по тем временам деньги.
Вот банковский перевод. Вся сумма — до копейки — переведена на счет «ИП Рогов Вадим Игоревич». С назначением платежа: «Добровольный взнос на развитие бизнеса». Она помнила — Вадику срочно нужны были деньги, иначе его «контора» прогорела бы.
А вот папка потолще. 2005 год.
Тогдашний «бизнес» Вадима снова прогорел. Зато у Марины умерла двоюродная тетка, оставив ей, единственной наследнице, свою однокомнатную квартиру в Тушино. Вадим и Тамара Павловна в один голос уговаривали ее продать эту «клоповную халупу».
— Зачем нам две квартиры, Мариш? — мурлыкал Вадим. — Мы лучше в нашей ремонт сделаем! Конфетку!
И она продала.
Вот договор купли-продажи. А вот…
Марина открыла вторую папку. «РЕМОНТ».
Она держала в руках то, о чем Вадим и его матушка давно забыли, считая это само собой разумеющимся.
Они жили в «добрачной» квартире Вадима. Это правда. Но в 2005 году они сделали не «ремонт». Они сделали «капитальную реконструкцию с перепланировкой». Они сносили стены (все было узаконено, Марина лично бегала по инстанциям). Они меняли гнилые деревянные перекрытия на бетонную стяжку. Они полностью меняли электрику, сантехнику, окна.
На все это ушли деньги от проданной ее теткиной квартиры.
Вот договор с прорабом. Вот чеки на стройматериалы, на паркет, на итальянскую плитку (Вадим тогда любил шикануть). Вот акты выполненных работ. И везде стояла ее подпись. И везде — выписки с ее счета, куда поступили деньги от продажи «халупы в Тушино».
Квартира, в которую Вадим ее привел, стоила, условно, пять копеек. Квартира, в которой они жили сейчас, стоила все сто рублей. И девяносто пять из них были ее.
Марина смотрела на эти бумаги. Слезы высохли. Руки больше не дрожали.
Она вспомнила, как Тамара Павловна тогда морщилась: «Зачем этот паркет? Дорого! Лучше бы Вадику на машину добавили!» А Вадим важно надувал щеки: «Я так решил. У меня должен быть дом, в который не стыдно партнеров привести».
Он приводил «партнеров». А платила она.
В груди вместо жгучей обиды начал закипать холодный, расчетливый гнев. «Никто?» — прошептала она. «На моей территории?»
Марина закрыла папку. Она пошла в ванную, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. На нее смотрела уставшая, 50-летняя женщина с потухшими глазами.
— Нет, — сказала она своему отражению. — Так не пойдет.
Она нашла в записной книжке номер, который не набирала лет десять.
— Алло, Лиза? Привет. Это Марина… Однокурсница твоя. Помнишь? У меня к тебе дело. Юридическое. Да, очень.
Елизавета Борисовна, в студенчестве «Лизка-Грыза», а ныне — один из лучших цивилистов Москвы, встретила ее в своем шикарном офисе с видом на Садовое кольцо. Она была полной противоположностью Марины — резкая, холеная, в безупречном брючном костюме, от нее пахло дорогим кофе и успехом.
— Так, — сказала она, выслушав сбивчивый рассказ. — Значит, серый волк решил съесть красную шапочку. Муж — козел, свекровь — ведьма, Светочка — бонус. Классика. Что ты от меня хочешь?
— Лиза, он меня выгоняет. Он сказал, квартира его, добрачная.
— И он прав, — отрезала Елизавета. — По закону, все, что до брака — его. Можешь, конечно, попробовать доказать, что 25 лет ему борщи варила, но суд это не впечатлит. Максимум — отсрочка на выселение.
— Но, — Марина положила на стол синюю папку. — Он кое-что не учел.
Елизавета лениво открыла папку. Ее глаза, скучающие секунду назад, начали сужаться. Она перебирала бумаги, ее ухоженные пальцы с идеальным маникюром порхали по квитанциям и договорам.
— Так… — протянула она. — Продажа твоей квартиры… Вложение в его квартиру… Перепланировка… Капитальный ремонт…
Она подняла на Марину глаза, и в них горел азартный огонек.
— А волк-то наш не учел статью 37 Семейного кодекса! — Елизавета рассмеялась. — «Имущество каждого из супругов может быть признано судом их совместной собственностью, если будет установлено, что в период брака за счет общего имущества супругов или имущества каждого из супругов… были произведены вложения, значительно увеличивающие стоимость этого имущества».
— То есть? — выдохнула Марина.
— То есть, дорогая моя, это не его квартира. Это ваша квартира! И ты сейчас пойдешь домой, — Лиза встала и прошлась по кабинету. — Ты ляжешь спать в своей кровати. А завтра мы подаем встречный иск. Не о выселении. А о признании этой квартиры совместно нажитым имуществом и ее разделе.
Она налила Марине коньяку из пузатого графина. — Пей. Тебе понадобится.
Марина пила. Коньяк обжигал, но придавал сил.
— Знаешь, — сказала Елизавета, присаживаясь напротив, — моя бабушка, старая казачка, говорила: «В доме, Лиза, мужик — это стены. А баба — это тепло и уют». Так вот, большинство мужиков забывают, что без печки и без крыши их «стены» — это просто груда камней. А ты, Марина, не просто «уют». Ты, оказывается, и цемент, и кирпичи, и бригада строителей. Ты — инвестор.
Марина вышла из офиса на ночную Москву. Она дышала полной грудью. Она не была больше «никем».
Когда она подошла к своей двери, она услышала из-за нее смех. Громкий, женский, и баритон Вадима. Они уже приехали «выбирать обои».
Рука Марины привычно потянулась к ключу. Она вставила его в замок.
Смех внутри оборвался.
Она открыла дверь. В прихожей, в ее прихожей, стоял Вадим и какая-то девица в короткой юбке, в руках у которой был рулон с образцами обоев. Рядом, сияя, стояла Тамара Павловна.
— Ты?! — взвилась свекровь. — Ты еще здесь?!
Марина молча прошла мимо них. Она сняла сапоги. Повесила пальто в шкаф. Затем повернулась.
— Вадим, — сказала она новым, ясным и стальным голосом, который она сама в себе не знала. — Я, пожалуй, останусь.
— Что?! — рявкнул он.
— Я. Остаюсь. Здесь. Это и моя квартира тоже. По закону.
Она посмотрела на бледную Светочку. — А вам, милочка, — Марина слегка улыбнулась, — я бы посоветовала присмотреться к этим обоям повнимательнее. Возможно, вам придется клеить их... у себя в съемной однушке. А теперь, будьте добры, все на выход. У меня голова болит.