В деревне, затерянной среди бескрайних снежных полей, зима была не временем года, а испытанием на прочность. В одной из почерневших от времени изб жила девочка Анна, чьи десять лет уже были отмечены печатью взрослой ответственности. Ее мир был выстроен вокруг простой и страшной истины: любовь здесь не дарили просто так, ее нужно было заслужить тяжким трудом.
По вторникам и пятницам, когда железное небо давило на заснеженные крыши, Анна отправлялась к реке. Она шла, утопая в сугробах, волоча за собой плетеную корзину, казавшуюся ей размером с телегу. Река в эти дни была особая – живая и опасная. В прорубях, пробитых мужиками, вода была черной, как смоль, и дышала ледяным паром, словно подземный дух.
Анна опускала руки в эту черноту. Первый миг всегда был шоком – будто тысяча ледяных игл впивалась в кожу. Пальцы коченели, краснели, теряли чувствительность. Но она стискивала зубы и терла грубое холщовое полотно, водила им по ребристой стиральной доске. Каждый раз, полоская тяжелое мокрое белье, она изо всех сил сжимала пальцы, боясь, как бы течение не вырвало его. Это был ее ритуал, ее жертва во имя того, чтобы мама однажды посмотрела на нее не суровыми, а теплыми глазами.
Роковой день начался как обычно. Мороз щипал щеки, а вода казалась особенно ледяной. Анна полоскала тяжелый шерстяной свитер, пахнущий дегтем и потом. Ее пальцы, побелевшие от холода, вдруг разжались сами собой – предательски онемев. Проклятый свитер выскользнул, как живой, лег на темную воду, покружился на месте и, подхваченный струей, бесшумно уплыл вниз по течению.
Сердце Анны провалилось в ледяную бездну. Она не кричала, не звала на помощь – просто смотрела, как уходит не просто свитер, а ее надежда быть хорошей дочерью. Вместе с ним тонула ее вера в справедливость.
Она молчала неделю. Потом другую. Воровское чувство вины грызло ее изнутри, а мать, вечно озабоченная, ничего не замечала. Казалось, буря миновала.
Но однажды вечером мать вернулась с деревенского схода. Она вошла в избу не как обычно – устало опустившись на лавку, – а будто грозовая туча, наполненная молниями. Воздух в горнице застыл.
– Анна! – ее голос был подобен удару бича.
Девочка инстинктивно съежилась, прижавшись к печке.
– Тот свитер... мужской, шерстяной... – мать говорила сквозь зубы, и каждое слово обжигало, как искра. – Петька соседский его в сетях выловил! На моих глазах щеголяет! В нашем свитере!
Анна смотрела, не дыша, как мать металась по избе, снося свою ярость на все вокруг. Хлопала дверью, так что задрожала посуда на полках. Потом вышла во двор, и Анна слышала, как ее голос, злой и обвиняющий, резал морозную тишину. Свитер вернули. Но когда мать швырнула его на лавку, он лежал там не как вещь, а как приговор.
С тех пор в их доме поселился Призрак Свитера. Он появлялся каждый раз, когда Анна роняла ложку, не так ставила горшок в печь, слишком громко смеялась.
– Все у тебя из рук вон, прямо как тогда с тем свитером! – шипела мать.
– Руки-крюки, опять все испортила! Вспомни, как свитер утопила!
Девочка выросла. Научилась управляться с хозяйством не хуже любой взрослой женщины. Но тень той детской ошибки ложилась на все, что она делала. Она могла испечь самый пышный хлеб в деревне, но в голове уже звучал голос: «А помнишь свитер?» Она могла вышить самый красивый узор на рубахе, а внутри поднимался горький вопрос: «Почему ты никогда не вспомнишь, как я замерзала у проруби ради тебя?»
И однажды, глядя на застывшее, усталое лицо матери, Анна с щемящей ясностью поняла: та зима на реке забрала у нее не просто свитер. Она навсегда украла у девочки по имени Анна право быть просто ребенком, которого любят не за идеально выполненную работу, а просто так. И этого уже ничем нельзя было вернуть.