Брак — это язык, который учат двенадцать лет. Вы не просто заучиваете словарь общих тем — вы вдыхаете жизнь в его грамматику. Утренний кофе — это подлежащее, неизменная основа дня. Вечерний смех над сериалом — сказуемое, действие, которое движет вашу совместную историю вперёд. А лёгкое прикосновение в темноте, когда вы уже почти спите, — это точка, аккуратно поставленная в конце длинного предложения прожитого дня. Вы составляете свой личный словарь из полунамёков, общих шуток, которые смешны только вам двоим, и планов, что копятся в углу спальни, как обещание счастливого завтра.
Вы думаете, что свободно говорите на этом языке. Что он стал вашим единственным и родным. Вы забываете, что когда-то существовали и другие диалекты, на которых можно было говорить о безумствах, о безрассудстве, о ветре, что задувает со стороны неизведанного.
А потом в чужой гостиной, сквозь дымку смеха и мелодичный звон бокалов, ваш взгляд — просто так, случайно — сталкивается с другим. И в этот миг вы слышите язык, которого не знали. Нет, вы понимаете, что это не просто чужой язык. Это ваш собственный, но утраченный диалект. Тот, на котором вы должны были говорить в параллельной жизни.
Это не был взгляд соблазнения. В нём не было ни вызова, ни скрытого обещания, ни намёка на интригу. Это было что-то гораздо более простое и оттого — более страшное. Это было молчаливое, почти беззвучное признание: «А, вот и ты. Я ждал». Длилось это секунду. Две. Столько, сколько нужно, чтобы прочитать самую первую строку книги, которую ты не писал, но которая — ты это с ужасом и восторгом понимаешь — вся о тебе. Вся.
И всё. Поезд, о котором ты не знал, ушёл. Невидимая дверь, о существовании которой ты не подозревал, захлопнулась. Чужой человек, кивнув, отвёл глаза и растворился в толпе, унося с собой тот самый ключ. Ключ от двери, которую ты в себе не подозревал, но которая теперь наглухо закрыта.
А дальше начинается тихий, безупречно рациональный ад воспоминания, в котором, по сути, нечего вспоминать. Нет материала. Нет плоти. Вы становитесь рыбарем, который пытается поймать сачком призраков: цвет его рубашки? Кажется, синий. Или всё-же серый? Тембр голоса? Вы слышали, как он говорил с кем-то, но не можете восстановить в памяти — был ли он низким, бархатным, или обычным? А запах? Табака, одеколона, просто чистого воздуха? Не знаете. У вас нет ничего, кроме отпечатка его зрачков на вашей сетчатке.
И вот вы — археолог руин, которых не было. Вы проводите дни, аккуратно сметая кисточкой пыль с несуществующих артефактов. Вы — архивариус грандиозного архива, состоящего из одного-единственного документа, да и тот написан невидимыми чернилами. Вы начинаете строить в уме целую жизнь, город, вселенную из одного-единственного мига. Вы представляете, как сложился бы ваш разговор, ваше первое свидание, ваша первая ссора. Вы рожаете детей, которых у вас никогда не будет, и переживаете с ним кризисы, которых вам никогда не знать. И эта виртуальная, хрустальная вселенная, сотканная из «а что, если?», оказывается прочнее, ярче и реальнее, чем осязаемый мир вашей кухни с запахом вчерашней лазаньи, вашей постели с тёплым углублением от тела мужа, вашего прекрасного, любимого, настоящего мужа.
Муж — это акварельный пейзаж, выписанный годами. Там каждый мазок — ваша общая история: вот этот светлый блик — ваш медовый месяц, а эта тёмная полоска — та тяжелая болезнь, которую вы пережили вместе. Он прекрасен, он гармоничен, он — ваш. А тот взгляд — это внезапная молния, озарившая на секунду незнакомый, но до жути ваш ландшафт. Ландшафт скалистых гор и бурных морей, а не умиротворённых долин. И после этой вспышки ваш нежный акварельный пейзаж уже кажется блёклым, слишком безопасным, почти пресным.
Вы идёте к психологу, как к механику. Вы садитесь в кожаное кресло и говорите, стараясь звучать рационально: «Почините меня. Во мне что-то сломалось. Появился сбой. Навязчивые мысли». А он, умный и внимательный, разводит руками: «Все детальки целы, система работает исправно. Это не поломка, дорогая моя. Это — открытие. Вы обнаружили в себе новую комнату».
И вот тогда, в тишине кабинета, залитого мягким светом, вы понимаете самую страшную и освобождающую вещь. Вы скучаете не по незнакомцу. Вы скучаете по той вас, которая на секунду возникла и ожила в его взгляде. По той версии себя, которая могла бы пойти по другому пути, дышать другим, более разрежённым и опасным воздухом, любить другой, более безумной и всепоглощающей любовью. Та женщина, что встретилась вам в зрачках незнакомца, — это ваше утраченное «а что, если?». И она умерла, не успев родиться, в ту же секунду, когда он отвернулся. А вы — её единственная носительница, хранительница, свидетельница и плакальщица. Вы хороните призрак самой себя.
Так что же делать? Как жить с этим знанием? Ответ, который приходит к вам в три часа ночи, когда муж спит спокойным сном праведника, а вы смотрите в потолок, парадоксален.
Писать.
Писать эту историю, которую вам так жестоко и так щедро подарили. Вам дали не мужчину — вам дали сюжет. Вам вручили трагедию в одном акте, поэму в одном катрене. И ваша задача — не прожить её, а описать. Сделать из наваждения — прозу. Из боли — строку. Из этого невыносимого напряжения — рассказ. Вы начинаете вести тайный дневник, который прячете на самом дне шкафа. Вы пишете ему письма, которые никогда не отправите. Вы описываете ту жизнь, которую не прожили. И в этом акте творения вы обретаете странную власть над безумием.
Возможно, вы не сошли с ума. Возможно, вы просто — писатель, который слишком поздно нашёл свою главную тему. А главная тема, если вдуматься, всегда одна: неразделённая любовь к другой версии собственной жизни. К той жизни, что тебе не принадлежит, но чей призрак преследует тебя с самого начала.
И ваш муж? Он остаётся вашим родным языком. На нём вы говорите о погоде, о счётчиках за свет, о том, что пора бы съездить к его родителям в выходные. На нём вы говорите о будущем, которое видится вам ровным и прочным, как старый дуб. Это язык дома, языка очага, язык жизни.
Но теперь у вас есть и тайный диалект. Диалект одного взгляда. На нём нельзя говорить вслух. На нём можно только молчать, или писать в тишине, или иногда, глядя в окно на убегающие за горизонт поля, — вздыхать. И в этом — ваше одиночество, потому что вы навсегда разделены между двумя мирами. И в этом — ваша странная, необъяснимая свобода. Потому что вас больше не может удовлетворить лишь один пейзаж. Вы узнали, что где-то есть и молнии. И это знание уже не вычеркнуть.