Если КГБ умел перемещаться во времени и формировать враждебность к Османской империи ещё до своего рождения — тогда да, Пашинян прав. Но если нет, то его последнее заявление — не пересмотр исторической политики, а попытка переписать прошлое в угоду геополитической прагматике будущего.
В октябре 2025 года премьер-министр Армении Никол Пашинян заявил, что «негативное отношение армян к Турции и Азербайджану сформировано под влиянием агентов КГБ», и призвал общество избавляться от «советского мышления». Звучит как лозунг для перезагрузки внешней политики — но исторически разваливается при первом же факте. КГБ создан в 1954 году. Геноцид армян начался в 1915-м — за сорок лет до появления советской спецслужбы.
Тем не менее, заявление неслучайно. Пашинян последовательно смещает акценты: в марте 2025 года его администрация официально заявила, что международное признание геноцида «не входит в число приоритетов внешней политики». Однако уже в апреле — к 110-й годовщине трагедии — МИД Армении выпускает торжественное заявление, подтверждающее память о 1,5 миллиона жертвах. Получается дипломатический абсурд: помним, но не настаиваем; чтим, но не требуем.
Это и есть лицо новой армянской парадигмы — прагматизм, облачённый в траурную ленту. Пашинян пытается убедить избирателей, что отказ от исторических обид — путь к «миру без внешней поддержки» и открытым границам. Но на деле это вызывает резкую критику как внутри страны, так и в глобальной диаспоре. Оппозиция обвиняет премьера в том, что он «обслуживает интересы Турции и Азербайджана», а представители церкви и гражданского общества выражают «нарастающее разочарование».
Ирония в том, что армянский народ — один из немногих, чья национальная идентичность сформирована именно через память о геноциде, а не только через язык или территорию. Поэтому заявление Пашиняна выглядит не как «освобождение от стереотипов», а как предательство коллективной памяти. Особенно на фоне его же слов: «Геноцид — неоспоримая истина в Армении» — но только если это удобно.
Пашинян разрывает связь между исторической травмой и внешней политикой — не ради «нового мышления», а ради выживания в новой геополитической реальности, где Россия не рассматривается как гарант безопасности.
Его заявления не отражают ментальность большинства армян, для которых геноцид — священная боль, а не «советский стереотип». Опросы и реакция диаспоры это подтверждают.
Риторика Пашиняна — это политический риск: он пытается переписать прошлое, чтобы договориться с будущим. Но если народ не готов забыть — такой курс чреват внутренним кризисом легитимности.