Платье свадебное висело на вешалке уже дня три. Проходила мимо каждое утро, смотрела на него и думала — ну вот наконец-то. Тридцать восемь мне стукнуло, и я выхожу замуж. Больше не будет этих взглядов жалостливых от подруг, намеков всяких от родственников про старую деву, вопросов на работе — а почему ты до сих пор одна-то?
Олег был хороший мужик. Спокойный такой, надежный, с работой постоянной и своей квартирой. Не пил совсем, не курил даже, в кафе водил регулярно, цветы дарил на праздники все. Предложение сделал месяцев через шесть после знакомства, а я согласилась почти сразу, даже не думала особо. Потому что устала я просто. Устала от этого одиночества, от квартиры пустой, от ужинов перед телевизором этим дурацким, от выходных, когда не знаешь вообще, куда себя деть.
— Счастлива ты что ли? — спросила меня мама за неделю примерно до свадьбы, когда туфли выбирали мы в магазине.
— Ну конечно, — ответила я машинально так.
Посмотрела она на меня внимательно очень, но промолчала ничего не сказала. Мама моя вообще женщина мудрая была, редко со своими советами лезла куда не надо. Но я видела в глазах ее сомнение такое.
Свадьбу сделали скромно. Человек тридцать гостей было, банкет в ресторанчике небольшом, танец молодых традиционный этот. Олег довольный был весь, улыбался постоянно. Я тоже улыбалась все время, отвечала на поздравления эти, подарки принимала. И только где-то там глубоко внутри, в уголке самом дальнем души, тихонько шептался голосок — а ты точно этого хотела вообще?
Заглушила я этот голос бокалом шампанского и убедила себя, что все правильно сделала. Что это оно и есть настоящее счастье — тихое такое, спокойное, без всяких страстей этих и потрясений.
В первый же вечер после свадьбы, когда остались мы дома вдвоем, сказал Олег мне:
— Наконец-то все. Теперь тыл у тебя надежный есть.
Тыл надежный. Странные слова какие-то для начала жизни семейной. Но я промолчала тогда, кивнула только и пошла на кухню ужин готовить.
Неделя прошла после этого. Переехала я к Олегу — квартира его больше была моей. Договорились мы, что мою квартиру сдадим кому-нибудь, деньги лишние же не помешают никогда. Собрала я свои вещи все в коробки, привезла к нему. Выделил он мне половину шкафа и одну полку в ванной комнате.
— Вещей много у тебя какое-то, — заметил он, разглядывая эти коробки мои. — Разобрать надо будет, что выкинуть можно.
— Это книги мои и посуда, — говорю я ему. — Не собираюсь я их выкидывать никуда.
— Ну смотри сама. Только места мало тут. Придется на балкон что-то убрать наверное.
Книги мои, которые я всю жизнь собирала по чуть-чуть, уехали на балкон тот. В коробки пыльные, куда свет вообще не проникал никогда. Посуду мою — красивый сервиз такой, бабушка мне его подарила когда-то — Олег разрешил оставить, но в шкафу дальнем, потому что его посуда собственная удобнее была якобы.
Месяц первый я пыталась быт обустроить нормально. Готовила ужины каждый день, убирала всю квартиру, стирала, гладила это все. Олег приходил с работы своей, ужинал молча, включал телевизор этот и смотрел новости. Потом читал что-то в телефоне своем. Потом говорил, что устал очень, и ложился спать уже.
— Олег, а может сходим куда-нибудь мы в выходные? — спросила я как-то его вечером. — В кино или в парк погулять хоть?
— Зачем это нужно? — он удивился прямо. — Дома же нам хорошо. Зачем куда-то тащиться вообще?
— Ну чтобы развеяться немного, время провести вместе нормально.
— Мы и так вместе постоянно. Каждый день видимся. Чего еще надо-то?
Замолчала я тогда. Правда же, мы вместе были постоянно. Ели за столом одним, спали в кровати одной. Только разговаривали все меньше и меньше с каждым днем. Потому что Олегу не о чем было со мной разговаривать вообще. Работа у него скучная была страшно, друзей практически никаких не было, хобби — вообще ноль. Жил он по расписанию четкому: подъем, работа, дом, телевизор этот дурацкий, сон.
Пыталась я разнообразие какое-то внести. Предлагала съездить к родителям на выходные, сходить в театр какой-нибудь, встретиться с друзьями моими. Соглашался он нехотя так, ходил с лицом кислым всегда, весь вечер молчал угрюмо, а потом дома жаловался долго, что устал ужасно.
— Зачем это нам вообще надо? — говорил он каждый раз. — Мы же договаривались — жизнь семейная спокойная. Без суеты этой всей.
Жизнь семейная спокойная. Начала я понимать постепенно, что он под этим подразумевает вообще. Распорядок такой, повторяющийся день за днем одинаково. Завтрак, работа, ужин, телевизор проклятый, сон. Выходные дома сидим, на диване лежим. Разговоры только про погоду и платежи коммунальные эти. Секс по расписанию строгому — каждую среду и субботу обязательно, быстро и без фантазии никакой.
Задыхаться начала я в этом спокойствии проклятом. Тишина в квартире давила на меня реально, как плита свинцовая какая-то. Ловила я себя на мысли постоянно, что скучаю по жизни своей старой — по посиделкам шумным с подругами моими, по походам в кино одной, когда выбрать можно любой фильм, по книгам, которые читала до самой ночи, не боясь никого, что кто-то ворчать будет про свет включенный.
— Свет, ты чего такая грустная все время? — спросила меня как-то подруга Катька, когда встретились мы в кафе одном.
— Да так, устала немножко просто.
— От чего устала-то? Вот у меня трое детей орут, муж алкаш проклятый, я действительно устала смертельно. А у тебя что такое? Муж тихий спокойный, квартира хорошая, работа нормальная. Живи да радуйся просто!
Не стала я ей рассказывать тогда про это спокойствие давящее. Про то, что каждый вечер, приходя домой свой, чувствую себя как в тюрьме этой. Что разговоры с Олегом сводятся только к обсуждению меню на ужин и новостей дурацких этих. Что не помню я вообще, когда мы смеялись вместе последний раз.
— Олег, давай поговорим нам надо, — сказала я однажды вечером, храбрости набравшись.
— О чем вообще? — оторвался он от телефона своего.
— О нас. О жизни нашей этой. Кажется мне, что живем мы как соседи просто, а не как муж и жена нормальные.
— С чего ты взяла это? Мы же делаем все вместе постоянно.
— Да ничего мы не делаем вместе вообще! Ты телевизор смотришь свой, я на кухне сижу одна. Ты телефон читаешь этот, я посуду мою. Мы даже не разговариваем нормально совсем!
— Света, работа у меня тяжелая очень, устаю я сильно. Зачем мне дома еще напрягаться дополнительно?
— Но я же жена твоя! Хочу я проводить с тобой время нормальное, хочу, чтобы были мы ближе друг к другу!
— Мы и так близко живем. Спим же в кровати одной вместе.
Поняла я тогда, что бесполезно это все разговаривать. Не слышит он меня просто. Не понимает совсем, что мне нужно вообще. Для него брак — это удобство бытовое только. Есть человек, который готовит еду, стирает белье, убирает квартиру. Кто внимания особого не требует никакого. Жена идеальная для спокойствия идеального.
Месяцы шли дальше один за другим одинаково. Начала я пить успокоительное это — от тоски страшной и от тишины в квартире проклятой. По вечерам, когда Олег смотрел телевизор свой, сидела я на балконе среди книг своих и плакала тихо. Тихо очень, чтобы не услышал он и не начал спрашивать, что случилось опять.
Мама звонила мне раз в неделю обязательно.
— Как дела, доченька моя?
— Все хорошо, мам.
— Счастлива ты?
Молчала я всегда на этот вопрос. Потому что соврать маме не могла никогда. Она все понимала, кажется, но ничего не говорила мне. Только один раз сказала так:
— Свет, ты знаешь, одиночество — это не всегда плохо бывает. Иногда лучше одной быть, чем с кем попало просто.
— Мам, при чем тут одиночество какое-то? Я же замужем вообще-то.
— Замужем, — повторила она задумчиво очень. — Да.
Как-то задержалась я на работе сильно. Аврал был страшный, нужно срочно проект закрыть было. Позвонила я Олегу, предупредила, что поздно приду, попросила поужинать самому. Буркнул он что-то недовольное очень и трубку положил сразу.
Вернулась я домой около одиннадцати вечера уже. Сидит Олег перед телевизором своим с лицом кислым таким.
— Где шлялась ты вообще?
— На работе задержалась же, я говорила тебе.
— Ужина не было никакого. Пришлось идти в кафе мне самому.
— Прости меня. Не могла я уйти раньше никак.
— Работа твоя не должна важнее быть семьи. Запомни это наконец.
Стояла я в дверях тогда и смотрела на него долго. На этого человека, которого выбрала я сама, за которого замуж вышла. И впервые за все месяцы брака этого я задала себе вопрос правильный — а любила ли я его вообще хоть когда-нибудь? Или просто согласилась выйти за него, потому что устала одна быть?
Ответ был очевидный совсем. Нет, не любила никогда. Искала я спокойствие, стабильность какую-то, избавление от одиночества этого. А получила клетку проклятую, в которой нечем дышать вообще.
— Олег, поговорить нам надо серьезно, — сказала я тихо очень.
— О чем опять говорить-то? — даже не повернулся он ко мне.
— Несчастлива я в браке этом нашем.
Теперь повернулся он наконец. Посмотрел на меня с удивлением таким.
— Что несешь ты вообще? С чего несчастлива-то?
— С того, что живем мы как люди чужие совсем. Не о чем нам разговаривать друг с другом, не интересно нам вместе быть. Существуем мы просто рядом только.
— Света, депрессия у тебя что ли какая-то? Может к врачу сходить надо тебе?
— Не нужен мне врач никакой! Нужен мне муж настоящий, который хочет проводить со мной время, который интересуется жизнью моей, с которым можно смеяться вместе и мечтать о чем-то!
— Мечтать? — хмыкнул он противно так. — Взрослые мы люди, Света. Мечтания эти — для подростков глупых. Создали мы семью нормальную, спокойную. Живем в достатке, никто никому не изменяет, скандалов нету. Чего еще надо-то тебе?
— Счастья надо, — прошептала я еле слышно. — Просто счастья обычного.
— Так это оно и есть счастье настоящее. Стабильность, спокойствие. Романтику какую-то выдумала ты себе. В жизни реальной такого не бывает вообще.
Ушла я тогда на балкон свой и села на стул старый среди коробок с книгами моими. Достала одну книгу наугад, открыла ее. Это был томик стихов какой-то, который любила я в молодости своей. Читала и плакала навзрыд. Потому что поняла наконец окончательно — променяла я жизнь живую настоящую на иллюзию спокойствия этого. Променяла свободу свою на клетку проклятую. И сижу теперь в клетке этой и задыхаюсь просто.
Утром не пошла я на работу свою. Позвонила туда, сказала, что плохо себя чувствую очень. Олег ушел как обычно, даже не спросил совсем, что со мной такое. А я осталась дома одна и думала долго. Думала о том, что делать мне дальше теперь.
К обеду приехала мама моя. Не звала я ее никуда, но почувствовала она, что плохо мне.
— Рассказывай все, — сказала она, усаживаясь на кухне.
И рассказала я ей. Все подряд, что накопилось во мне. Про тишину эту в доме страшную, про отсутствие общения нормального, про то, что чувствую себя прислугой какой-то, а не женой вообще. Про то, что каждый день просыпаюсь с тоской ужасной, а засыпаю в слезах постоянно.
Слушала мама молча все это. Потом взяла за руку меня крепко.
— Доченька моя, помнишь ты, спрашивала я тебя перед свадьбой — счастлива ли ты правда? Ответила ты мне да тогда. Но видела я в глазах твоих сомнение такое. И знала я, что замуж выходишь ты не по любви совсем. Но промолчала тогда, потому что выбор это твой был, жизнь твоя.
— Мам, думала я тогда, что любовь эта — для молодых только. Что в возрасте моем главное — это надежность какая-то, спокойствие.
— Любовь нужна в любом возрасте, Света моя. Без нее брак превращается в сожительство простое. А сожительство с человеком чужим хуже одиночества намного.
— Но что делать мне теперь? Разводиться что ли? Всем докажу, что неудачница я полная, которая семью сохранить не смогла даже?
— А кому ты что-то должна доказывать вообще? Соседям этим? Родственникам? Подругам своим? Быть должна ты счастлива просто. Только это важно действительно.
Всхлипнула я тогда громко. Обняла мама меня, гладила по голове, как в детстве когда-то делала.
— Еще молодая ты совсем, Света. Жизнь вся впереди у тебя. Не трать ее на человека, который тебя не ценит совсем. Лучше одной быть и счастливой, чем замужем и несчастной страшно.
Вечером, когда пришел Олег с работы своей, сказала я ему прямо:
— Хочу я развестись с тобой.
Застыл он прямо с ложкой супа на полпути ко рту своему.
— Что говоришь ты?
— Хочу развестись я. Ошибка наш брак — полная. Не подходим мы друг другу вообще никак.
— Света, с ума ты сошла что ли? Из-за чего весь сыр-бор этот вообще?
— Из-за того, что жить так я не хочу больше. Задыхаюсь я в спокойствии этом вашем. Нужна мне жизнь другая совсем.
— Жизнь другая, — фыркнул он противно. — Думаешь ты, что кому-то нужна в тридцать восемь лет твоих? Да не посмотрит никто на тебя даже! Сидеть будешь одна совсем, жалеть о решении своем дурацком!
— Возможно так и будет. Но выбор это будет мой, жизнь моя собственная. А не существование в клетке этой.
— Клетка какая-то? Я что, тюремщик тебе что ли?
— Нет. Просто человек ты, который хотел жену удобную себе. А я хотела мужа удобного. Ошиблись мы оба просто.
Оформили развод быстро очень. Делить было нечего совсем — остался каждый со своим только. Забрала я коробки свои с книгами, посуду свою, вещи свои все и вернулась в квартиру свою старую, которую не успела так и сдать никому.
Первую ночь провела я одна совсем в квартире пустой. Тишина была оглушительная прямо. Но это была тишина другая совсем — не давящая страшная, а свободная такая. Сидела я на полу среди коробок своих и плакала долго. От облегчения такого, от усталости страшной, от страха перед будущим неизвестным.
Звонили подруги мои, спрашивали, что случилось вообще. Осуждали родственники — мол, не смогла семью сохранить даже, опять одна осталась совсем. Некоторые злорадствовали прямо — так ей и надо было, думала, что лучше других всех.
Но мама поддержала меня тогда. Приехала она ко мне, помогла вещи разобрать все, мебель расставить нормально.
— Молодец ты, — сказала она мне. — Не каждый способен ошибку признать свою и исправить ее потом.
Прошло полгода после всего этого. Привыкла я снова одна жить спокойно. Встречалась с подругами своими, ходила в театры разные и кино, читала книги до самой ночи, готовила то что хотелось мне самой, смотрела фильмы, которые нравились именно мне, а не кому-то еще там.
Да, вечерами бывало одиноко иногда. Да, хотелось иногда, чтобы был рядом кто-то, кого обнять можно. Но одиночество это было живое такое, наполненное чем-то. А не мертвое совсем, как то спокойствие проклятое в браке с Олегом этим.
Как-то встретила его на улице случайно совсем. Шел он с какой-то женщиной новой. Тихая она была, неприметная совсем, послушная на вид такая. Наверное такая же, как я была когда-то — согласная на спокойствие любое, лишь бы одной не быть совсем.
Кивнул он мне тогда, кивнула я в ответ ему. Разошлись мы как люди чужие совсем. Какими по сути всегда и были на самом деле.
А я шла дальше своей дорогой и думала про одно — как хорошо, что нашла я в себе силы уйти тогда. Как хорошо, что поняла я истину простую: спокойствие без любви настоящей хуже одиночества любого. А одиночество без несчастья этого лучше брака по расчету намного.
Теперь когда спрашивают меня люди, не жалею ли я о разводе своем, отвечаю я честно всегда — нет совсем. Жалею я только о том одном, что вышла замуж не по любви настоящей. Но исправить можно все в жизни. Никогда не поздно начать жить по-настоящему наконец.