Труднее всего признать, что девчонка, которую ты видишь в зеркале, на самом деле давно выросла, что под дорогой краской скрываются седые волосы, а глаза не сияют вовсе не потому, что «ты просто не выспалась сегодня».
Марина пропустила момент, когда переступила порог комнаты, в которой кроме холодных стен и дизайнерской мебели не осталось ничего – ни восхищения, ни долгих взглядов, ни откровенных предложений. Из этой комнаты открывался прекрасный вид на прожитую жизнь, выросшую дочь, двух бывших мужей, бывших подруг, которые не смогли пробиться дальше базового уровня игры, и на которых не осталось времени.
Все это Марина видела, прижавшись носом к непробиваемому и звуконепроницаемому стеклу на тридцать девятом этаже, где теперь располагался офис ее компании. Внизу горным потоком текла жизнь, из которой она всегда мечтала вырваться. Но видела Марина не огни города. Она видела саму себя молодую манкую, невероятно красивую и недоступную в размытом силуэте на идеально вымытом окне. Цветовое буйство жизни снизу словно дождь смывали ее со стекла, но глаза горели неоновым светом рекламной вывески напротив высотке напротив, а седые волосы надёжно скрывала дорогая краска.
Марина слушала долгие гудки в трубке, потом отключила телефон и поежилась от наступившем тишины. Чтобы убить ее, она нажала кнопку вызова.
Николай проник в комнату тихо, словно считал кощунственным нарушать безмолвие, в котором с запахом кожи скрипело статусное благородство хозяйки.
А Марине как раз наоборот хотелось, чтобы дверь скрипнула, чтобы топот вульгарно раздавил наливной пол.
-Ты дозвонился до моей дочери, Коля? – спросила она низкими, с хрипотцой голосом, который раньше как гипноз действовал на мужчин. И этот красивый мальчик, о котором она думает чуть дольше, чем положено, но чувства к которому может себе позволить, похоже тоже попал под его влияние. И она может себе его позволить. Уже может. Тем более, она видит, как он, вытаращив глаза, съедает ее взглядом.
Николаю было неудобно отвечать на вопрос босса. За последние недели он разговаривал с Викой чаще, чем Марина за всю жизнь своей дочери. Ему нравилось разговаривать с Викой. Он не встречался с ней лично, но млел от ее голоса.
«И пусть мне больше не названивает. Где она была, когда была нужна мне? А теперь пусть попробует ту же таблетку».
-У сожалению, пока нет результата, Марина Александровна, - чтобы она не поймала его на лжи, он, не мигая уставился на нее, и вздрогнул, когда она вдруг тихо выдохнула и облизала, смазанные, как жиром, красной помадой губы. – Но я стараюсь, - его голос дрогнул от испуга, Марина это заметила и улыбнулась.
-Хорошо, - кивнула она, к его облегчению. Он уже приготовился исчезнуть из ее кабинета, как замер, увидев, как она медленно расстегивает блузку. Обнажилась шея. Хоть и ухоженная, но уже потерявшая упругость и гладкость молодости. Кожа над ложбинкой собралась в гармошку. Хотелось подойти и ладонью разгладить ее. Чтобы вернуть этому помещению идеальный порядок.
-Нравится? – услышал он хриплый голос босса.
От ужаса он сглотнул, а она неверно истолковала и скривилась в гримасе, которая должна была означать обольстительную улыбку.
-Иди ко мне, дурачок.
От мысли, что она теперь же поймёт, что он совсем не хочет ее, ему стало дурно. И он остался стоять с выражением человека, который никак не может принять решение, но это же выражение можно было принять за робость, немое восхищение и все, что только может придумать женщина в любом возрасте.
-Да, да. Я сейчас, - и тут он ошибся. Страх сделал его глупым. Он не выдержал напряжения и попятился. – Телефон, это, наверное, ваша дочь. Я быстро.
Марина была очень умна. Взгляд ее окончательно потух, и свет рекламы больше не мог этого скрыть. Сейчас она и без зеркала видела все признаки своего женского увядания, которое не заметила.
Медленно застегнула она блузку. Медленно взяла стул и швырнула в окно.
Стул отскочил в сторону. Стекло было непробиваемым.