Запах свежей зелени, дымок от мангала и тарелка с розовыми дольками редиса — всё это обычно успокаивает. Но в тот день воздух был натянут, как струна, и звенел, едва свекровь прикасалась вилкой к тарелке. На даче тесно, стол деревянный, шатается, когда кто-то опирается локтем. Игорь приносил миски с салатами, отец его возился у мангала, соседка Зинаида уже устроилась поудобнее, будто пришла на спектакль. Я раскладывала хлеб, сметала крошки ладонью и прислушивалась к тому, как тяжело свекровь втягивает воздух. Так она делает, когда собирается говорить что-то неприятное.
— Салат ты опять с руколой сделала? — спросила она так, будто ковернула оскорбление. — У нас нормальные люди огурцы с помидорами едят. А эта трава горчит.
— Рукола мягкая, — сказала я. — Заправка сметанная, с чесноком, как вы любите.
— Сметаны пожалеешь — нос воротишь, — отозвалась свекровь и потыкала вилкой. — Я вот не понимаю, чего тебе всё не по вкусу. Ешь, пей, да ещё и нос воротишь!
Ложка в моей руке дернулась, и сметанная дорожка легла на скатерть, как след улитки. Игорь подошёл, поставил миску с мяса, улыбнулся, будто ничего не слышал.
— Мам, попробуй сначала, — мягко сказал он. — Вдруг понравится.
— А она у нас всё не так делает, — свекровь перешла на полголоса, но так, чтобы было слышно всем. — То ей майонез не нравиться, то картошка пережаренная, то пирог сухой. Принцесса. Своим носом крутит тут, как на приёме.
— Тамара Петровна, — сказала я спокойно, — ешьте, пожалуйста. Если не понравится, сделаю другой.
— Конечно сделай, — она усмехнулась. — Вон, на дачу приехала, уже распоряжается, что и кому есть. Ты у нас кто? Хозяйка или гостья? А ведёт себя… Игорёк, скажи же ей.
Игорь опустил глаза. Соседка чмокнула губами, как будто запила чужую неловкость клюквенным морсом. Отец Игоря покашлял у мангала, лопаткой перевернул шашлык и сделал вид, что дым ударил ему в лицо.
— Мама, не начинай, — сказал Игорь, не глядя на меня. — Давай спокойно поедим.
— Спокойно? — свекровь нахмурилась. — А что, мне молчать, когда у меня из-под носа порядок уводят? Положила руколу — значит так надо. Кто её спрашивал? Я вот делала салат тридцать лет. Никто не умирал.
Я хотела ответить, но затихла. Ветерок шевелил занавески на веранде, оттуда пахло мятой и сырой доской. Я думала о том, сколько раз откладывала разговор, чтобы не задеть Игоря. Сколько раз переводила тему в шутку, сколько раз подменяла соль сахаром терпения. И вот, слушая, как свекровь звенит вилкой по тарелке, поняла: я давно перестала быть гостем в этой семье, но хозяйкой меня тоже никто не считал.
— Ладно, — сказала я, — давайте мясо.
Игорь вздохнул с облегчением, схватил щипцы, побежал к мангалу. Свекровь насупилась, но замолчала. Недолго. Как только дым отступил и на стол легли румяные кусочки, она снова взяла сцену.
— И мясо опять без маринада как следует, — покрутила она кусочек. — У нас делают по-людски: лук, соль, перец, всё просто. А у неё там уксус непонятный, специи заморские. Всё на выверт, лишь бы выделиться. Ешь, пей, да ещё нос воротишь!
— Тамара Петровна, — я подняла глаза, — вы повторяетесь.
— Я повторяюсь, потому что ты не слышишь, — ударила она ладонью по столу так, что стаканы подпрыгнули. — Сколько можно? Приехала, всё переделала, вещи свои везде наставила. Я утром за солью — а соль не на своём месте! Весь уклад разрушила. С кухней что сделала? Скатерть не та, тарелки не те… А чего достигла? Сидишь и смотришь на нас, как учительница в школе. Исправляешь, критикуешь.
— Мама, — вмешался Игорь, садясь, — хватит, правда.
— А что хватит? — свекровь повернулась к нему. — Это наш дом. Мы сюда всю жизнь силы вкладывали. А она пришла — и будто ей кто-то должен. Всё ей не так. Сама всё не ест, нос воротит, а говорить будет.
— Я ничего не требую, — сказала я, — я же просто…
— Просто! — передразнила она. — У неё всё просто: рукола да три листика. У нас мужики мясо любят. Или ты мужа своего уже отучила от нормальной еды?
Игорь снова отвёл глаза. Я улыбнулась, хотя улыбка, кажется, треснула прямо по середине. Мне захотелось встать и уйти, но ноги будто приросли к земле. Соседка закашлялась, спрятала улыбку в салфетку.
— Тамара Петровна, — я произнесла ровно, — давайте так: я перестану мешать вам на кухне. А вы перестанете говорить, что я тут всё ломаю. Можно?
— Можно! — сказала она. — Только ты не перестанешь. Ты же привыкла командовать. Ты думаешь, если у тебя образование, то ты всё знаешь. А у нас свой порядок. Ешь, пей, да ещё нос воротишь!
Я слышала эту фразу, как колокол, который бьёт слишком часто. Она то падала на стол, как камешек, то расползалась, как масло на горячей лепёшке. От неё пахло злостью и усталостью. И я вдруг увидела, как свекровь устала от собственного дома, от собственного мужика, от собственных кастрюль и от того, что жизнь идёт, а всё вокруг то же. Я увидела на её запястье тонкий след от часов, которых давно уже не носит, и подумала: может, ей не про руколу больно. Может, про то, что сын взрослый, уезжает, возвращается, но уже не совсем её.
— Мам, — снова сказал Игорь. — Давай потом. Мы приехали отдыхать.
— Ты всё потом, — сказала она. — Всё у тебя потом. Сначала на работе потом, теперь дома потом. А сейчас, значит, я должна молчать, потому что у нас отдых. Хорош отдых, когда гостья делает вид, что хозяйка.
— Я не гостья, — тихо сказала я. — Я жена вашего сына.
— Жена! — свекровь усмехнулась, как будто это слово было шершавым. — Сейчас эти жены приходят и уходят. И всё им не нравится. А у нас семья. Мы держимся вместе. Мы не нос воротим, мы терпим. Вот я терпела всю жизнь. И ничего, выстояла. А вы тут нежные.
— Зинаида, — обратилась она к соседке, — скажи ей, как у нормальных людей. У вас разве так? Чтобы пришла невестка, скатерть не та, соль не там, салат какой-то травяной. Да ещё и сидит, как графиня, и не ест.
Зинаида пожала плечами, отхлебнула компота и сказала тоном, будто читает прогноз погоды:
— У нас по-разному. Кто как живёт, тот так и прав. Лишь бы мужики не уходили голодными.
Свекровь фыркнула, но на Зинаиду нападать не стала. А на меня продолжила.
— Вот и я говорю: мужику мясо подавай, а не траву. А то что? Ешь, пей, да ещё и нос воротишь!
Я положила себе кусочек мяса, медленно прожевала, почувствовала, как хрустит под зубами засахарившийся лук. Захотелось внезапно улыбнуться и заплакать одновременно, как бывает в кино, когда понимаешь, что героиня больше не будет прежней.
— Игорь, — сказала я, — можно с тобой на минутку?
— Сейчас? — он оглянулся, как школьник, которого зовут к директору. — Мы же едим.
— На минутку, — повторила я.
Мы отошли к яблоне. Там лежали двухлитровые банки, приготовленные под компоты. Земля была тёплая, мягкая. Пчела шумно кружила над белой эмалированной миской.
— Ты видишь, как она со мной говорит? — спросила я тихо.
— Вижу, — он тоже шептал.
— Тебе это нормально? Ты же слышишь каждое слово. Я прошу тебя не оправдывать, а просто… встать рядом. Не молчать.
— Я не хочу скандала, — сказал он. — Ты же знаешь её. Если спорить — будет только хуже. Надо переждать. Поедим, разойдутся, успокоится.
— Переждать? — я посмотрела на него. — Сколько?
Он не ответил. Я вернулась к столу одна. Свекровь уже успела припрятать под скатерть свою победу, но глаза у неё светились довольством.
— Ну что, — сказала она, — поговорили? Может, извинишься? Я не для себя стараюсь, для вас. Чтобы порядок был. А у вас — ешь, пей, да ещё нос воротишь!
— Извиняться я не буду, — сказала я спокойно. — Но и спорить тоже не буду. Давайте просто поедим.
Мы ели молча минут пять. Каждый звук был громким: хруст огурца, чавканье соседа Пети, который вдруг заглянул за забором и решил, что можно сесть, звон ложек. Птицы щебетали как ни в чём не бывало. Отец Игоря налил себе чаю, вздохнул и сказал:
— Тамар, ну не трави ты людей. Пусть едят как хотят.
Свекровь бросила на него взгляд острый, как нож для хлеба.
— Тебя не спрашивали.
— Меня никогда не спрашивают, — произнёс он и отвернулся. В этом было столько усталости, что мне захотелось встать и обнять его. Но я осталась сидеть.
Сцена закончилась как будто сама собой. Зинаида заговорила о том, что крыжу укроп, отец Игоря принялся вспоминать, как в молодости ловил карасей. Но под столом, на уровне коленей, всё ещё бродил тёплый, липкий клубок неловкости. Иногда он всплывал, когда свекровь ловила мой взгляд, и снова уходил, когда я опускала глаза в тарелку.
После обеда я ушла к грядкам. Пальцами перетирала землю, выпутывала из неё сорняки, как из головы — недобрые слова. Подошёл Игорь. Встал рядом, но не слишком близко.
— Не сердись на маму, — сказал он. — Она просто… такая. Ей тяжело. Она привыкла, что всё по её.
— А мне легко? — спросила я и посмотрела на него. — Ты когда-нибудь подумал, каково это — постоянно слышать, что ты чужая? Что ты не так дышишь? Что у тебя рукола, как будто ругательство?
Игорь молчал, ковырял носком землю.
— Я понимаю, — сказал наконец. — Но я не умею с ней. Как только начинаю говорить, она плачет. Или кричит. Я зажимаюсь.
— Ты не должен с ней. Ты должен со мной, — сказала я. — Просто сказать: «мама, хватит». Не ради войны, а ради мира. Ради нас.
Он снова промолчал. Я поняла, что он сейчас на лезвии. Ему страшно. Он любит нас обеих по разному и боится потерять мир сразу в двух домах. И мне стало его жалко. Но жалость — плохой строитель. Она не держит стены.
К вечеру стало прохладнее. Мы ставили банки с компотом на стол, свекровь стерилизовала крышки. Работали молча и слаженно, как бригада на конвейере. В тишине было что-то правильное, честное, как будто мы согласились хотя бы на этот час прекратить войну.
Когда банки остыли, свекровь снова обрела голос.
— Ну что, — сказала она, — может, чайку? Только без этих ваших трав. Нормального чая, чёрного. И сахара не жалейте. А то все фигуру берегут. Ешь, пей, да ещё нос воротишь!
Я поставила чайник, вскипятила, заварила покрепче. Подала сахарницы, лимон. Все пили, тянули кусочки пирога. Я взяла вилку и разрезала себе небольшой квадрат. Пирог был действительно суховат. Я всё равно съела. Вкус детства — это когда суховат, но дома.
— Вкусно, — сказала я. — Спасибо.
Свекровь на секунду растерялась, будто из её рук выбили привычное оружие. Потом снова собралась.
— Я стараюсь, — сказала она. — Не то что некоторые.
— Я тоже стараюсь, — ответила я. — Иногда не получается. У всех не получается.
Она хотела что-то бросить резкое, но в этом месте вечер скрипнул, как подоконник, и отпустил. Может, запах чая сделал своё. Может, мы просто устали.
Когда стемнело, я ушла на террасу, укрылась пледом. Оттуда было видно, как Игорь с отцом чинят калитку, а свекровь пересчитывает банки и записывает в тетрадку, сколько поставили. Зинаида ушла к себе, оставив после себя запах духов и тихие подробности чужой жизни для обсуждения завтра.
Игорь сел рядом, прижался плечом.
— Я поговорю с ней, — сказал он тихо. — Не сейчас, но поговорю. Сделаю как надо.
— Надо — это сейчас, — ответила я, но без злости. — Но если ты не можешь — я справлюсь сама. Только знай: я больше не буду терпеть, когда меня называют нахлебницей. Когда мне говорят, что я ем, пью и ещё нос ворочу. Я ем, потому что хочу быть частью семьи. Я пью чай, потому что здесь тепло. И носом я не верчу, я просто хочу дышать.
Он взял мою руку.
— Я понимаю, — сказал он. — Пожалуйста, не уходи внутрь себя. Я рядом.
— Я тоже рядом, — сказала я. — Но рядом — это не молчать.
На следующий день за столом всё началось как всегда: завтрак, яичница, помидоры, хлеб. Свекровь молчала недолго. Слова, как живые, просились наружу.
— Я вчера подумала, — произнесла она наконец, — может, я была резко. Но ты пойми: я не привыкла. Мне сложно. Я делала всё по-своему, а теперь… другое. А я старая. Старая, понимаешь?
Я посмотрела ей в лицо. Там было то, чего я никогда не видела: робкая просьба. Как будто она протягивала мне связку ключей и боялась, что их не возьмут.
— Я понимаю, — сказала я. — Только когда вы говорите про нос и кто тут кого кормит, мне больно. Я не хочу быть врагом. Я хочу быть вашей. Но своей я тоже останусь.
— Своей оставайся, — кивнула она. — Только без этой… руколы. А то Игорёк у меня похудеет.
— Я сделаю два салата, — предложила я. — Один ваш, один мой. Вы будете свой, я — свой, и никто носом не поведёт.
Свекровь задумалась. Потом махнула рукой.
— Ладно. Попробуем.
К обеду у нас действительно стояли два салата: простой — с огурцами и помидорами, и мой — с травами. Свекровь взяла свою миску, я — свою. Игорь попробовал и тот, и другой и сказал, что оба вкусные. Отец Игоря налил компот, улыбнулся в усы. На мгновение я почувствовала, что дом выровнялся, как стол, которому подложили под ножку сложенную бумажку.
В полдень прилетела соседка: у неё убежала куры, и все бросились ловить. Мы бегали за ними по двору, смеялись, ругались вполголоса, махали руками, как дети. Свекровь смеялась громче всех, и от её смеха мне стало легко, как будто кто-то разрезал верёвку, которой меня связали. Мы поймали кур, вернули в загон, все отдышались.
— Вот видишь, — сказала свекровь, отирая лоб, — когда вместе — всё получается. Ты вот ловкая. И бегать умеешь, и не падаешь.
— Спасибо, — ответила я. — И вы меткая. Ведь поймали самую быструю.
Она улыбнулась уголком губ. И это был не нож.
К вечеру я решила поговорить так, как мне хотелось изначально. Мы сидели на веранде, чайник едва дышал, мухогонка лениво шуршала.
— Тамара Петровна, — начала я. — Можно я скажу одну вещь не про еду?
— Говори, — насторожилась она.
— Я хочу, чтобы вы знали: я не забираю у вас сына. Я не пришла занять ваше место. У меня своё место рядом с ним. И рядом с вами — тоже. Но когда меня принижают при всех, мне хочется уйти. И тогда вы потеряете не только меня, но и часть Игоря, потому что он будет рваться. Я этого не хочу. Давайте договоримся о простом уважении. Я его вам обещаю и прошу взамен.
Она молчала несколько секунд. Потом вздохнула.
— Я привыкну, — сказала наконец. — Только ты не спеши меня переделывать. А то я кусаюсь. Видишь, какая?
— Вижу, — улыбнулась я. — Я тоже иногда кусаюсь.
— Значит, будем обе с намордниками, — хмыкнула она. — Ладно. Игорь, слышал? Внимай.
Игорь кивнул. Отец усмехнулся.
Настроение стало светлым, ровным. И в этот момент я поймала себя на мысли, что давно хотела сказать совсем о другом — о себе, о том, что перестала заботиться о волосах и ногтях, потому что всё время уходило на чужие чувства. Я тихо сказала:
— Раз уж разговор пошёл по душам… меня часто спрашивают подруги, как я ухаживаю за собой. Я перепробовала всякое, и в итоге остановилась на одном простом продукте, который действительно заметно даёт эффект: жевательный мармелад с коллагеном со вкусом клубники здоровье волос и ногтей. Я брала у разных производителей, честно, и этот единственный понравился по вкусу и результату. Как всегда, есть более дешёвые аналоги, но непонятно, что там внутри; по моему мнению, лучше не экономить, а взять качественный продукт. И всё — без чудес и без рекламы. Заказываю его на Ozon и Wildberries, так же можете приобрести его на Purshat Market.
— А мне можно? — спросила свекровь неожиданно мягко. — У меня ногти слоятся.
— Можно, — сказала я. — Но это не волшебная палочка. Просто приятная привычка.
Она кивнула.
Вечер опустился на сад. Где-то возилась ежиха, травы пахли теплом. Мы сидели до темноты, и за весь час ни разу не прозвучала фраза про нос. Игорь положил мне руку на плечо, а я положила ладонь поверх его руки. В этой простоте было то, ради чего мы многие годы пытаемся ужиться в одном доме: чтобы в конце дня кто-то был рядом и не молчал там, где нужно говорить, и не кричал там, где достаточно вздохнуть.
На ночь я застелила постель чистым бельём, вышла на крыльцо, посмотрела на небо. Окно в кухне светилось, свекровь возилась с банками, подписывала их крупными буквами. Я подошла к столу, взяла маркер, написала на одной банке аккуратно: «Компот общий». Она посмотрела на меня, на банку, на мою подпись, и, не говоря ни слова, поставила её в середину ряда, как в центр стола ставят блюдо, которое будут есть все.
— Спокойной ночи, — сказала она, не пряча в словах ни укоров, ни иголок.
— Спокойной, — ответила я.
В комнате Игорь уже дремал с книгой на груди. Я легла рядом и, прежде чем закрыть глаза, подумала о том, что завтра снова будет завтрак, и может быть, снова будут слова, и может быть, снова придётся ловить кур и уговаривать чужие страхи. Но у меня есть голос, и он теперь не боится. А если вдруг поймаю себя на том самом жесте — на том самом будто высокомерном движении, когда хочется отвернуть нос — я просто улыбнусь, вдохну запах мяты и скажу: «Давайте сделаем два салата». И это будет означать не уступку и не капитуляцию, а умение жить вместе, не ломая друг другу ребра ради своих привычек. И, может, именно с этого и начинается семья — с того, что можно быть собой и при этом не ранить тех, кто рядом.