Со стороны его жизнь казалась идеальной витриной советской эпохи.
Он был воплощением успеха и абсолютной порядочности — настоящий эталон гражданина великой страны, на которого равнялись миллионы.
Ни тени скандала, ни малейшего повода для сплетен и перешептываний за спиной. Всю свою жизнь он прошел рука об руку с одной-единственной женщиной, создав себе репутацию безупречного мужа и отца, оплота семейных ценностей.
Однако за этим монолитным, гранитным фасадом благополучия пряталась своя, никому не видимая драма.
Каждый день, год за годом, в стенах его дома разворачивалась тихая, изматывающая трагедия, о которой знали лишь единицы.
Женщина, которую он любил всю свою жизнь, его единственная супруга, на протяжении десятилетий вела мучительную борьбу с тяжелым душевным расстройством.
Врачи ставили неутешительный диагноз, который в быту называют манией преследования.
Именно поэтому съемочная площадка стала для Всеволода Санаева не просто местом работы или творческой реализации. Это был его спасательный круг, его личный островок безопасности, где он мог сделать целительный глоток свежего воздуха и хоть ненадолго отгородиться от давящей и болезненной домашней атмосферы.
За свою продолжительную творческую биографию Всеволод Санаев успел сняться почти в ста кинокартинах, оставив после себя целую галерею ярких образов.
Однако среди всех этих работ есть одна, которая стоит совершенно отдельно, особняком.
Его появление в роли анархиста Сиплого в знаменитой «Оптимистической трагедии» произвело большой эффект.
Такого от него не ожидал никто: ни зрители, привыкшие видеть его в совершенно ином амплуа, ни, пожалуй, сам актер, для которого эта роль стала настоящим откровением.
Интересно, что его супруга была категорически против участия в этом фильме.
И это был один из тех крайне редких, почти единичных моментов в их совместной жизни, когда он, обычно уступчивый и мягкий, вдруг проявил нехарактерное для себя упрямство и настоял на своем, пойдя наперекор ее воле.
Все дело в том, что Санаев, за которым прочно закрепилось амплуа кристально честных и правильных героев, втайне всю жизнь мечтал совершенно о другом.
Его душа жаждала сложных, неоднозначных, характерных ролей — тех, что становятся для актера настоящим профессиональным вызовом и проверкой на прочность.
И вот судьба подарила ему этот уникальный шанс, но случилось это лишь тогда, когда за плечами у него был уже солидный жизненный и творческий багаж — на тот момент актеру исполнился 51 год.
Да и вообще, его путь в большое кино начался, прямо скажем, весьма необычно.
Эта история берет свое начало в далеком 1937 году, на съемочной площадке легендарной музыкальной комедии «Волга-Волга».
Молодого, двадцатипятилетнего выпускника ГИТИСа Всеволода Санаева позвали на съемки не на роль, а всего лишь в качестве каскадера-дублера.
Его работа была простой и незамысловатой — прыгать в холодную реку вместо исполнителя главной роли.
И он самоотверженно прыгал. Дубль за дублем погружался в стылую осеннюю воду, хотя по сценарию на дворе стояла летняя жара, и герои должны были изнывать от зноя, а не от пронизывающего холода.
Один из таких прыжков едва не стал для него последним.
В суматохе и неразберихе, царившей на площадке, про безымянного дублера попросту забыли. Катер, который должен был его подобрать, вовремя так и не пришел, и молодой артист был на волосок от гибели.
Но, как это ни парадоксально, именно этот крайне неприятный и опасный инцидент, который мог иметь самые печальные последствия, в итоге и стал его счастливым билетом в мир большого кинематографа.
Стойкость и мужество, с которыми молодой человек перенес это испытание, произвели впечатление на съемочную группу.
В качестве извинения и одновременно награды сам Григорий Александров предложил ему не одну, а сразу две небольшие, но полноценные роли — серьезного музыканта из оркестра и очень колоритного бородатого лесоруба.
Именно образ этого лесоруба, бородатого здоровяка с мальчишеским, озорным блеском в глазах, который виртуозно извлекал музыку из обычной пилы, приводил Александрова в неописуемый восторг.
Говорят, режиссер смеялся до слез, наблюдая за игрой молодого актера.
К сожалению, этот яркий всплеск безудержного веселья и актерской удали так и остался для Санаева почти единственным в его долгой кинематографической карьере.
Больше ему подобных ролей практически не предлагали.
Впоследствии за ним намертво закрепился совершенно другой типаж. Он стал идеальным исполнителем ролей несгибаемых, принципиальных и абсолютно правильных героев — председателей колхозов, партийных работников, строгих генералов и честных милиционеров.
Он превратился в живое олицетворение советской основательности и надежности.
Его способность вживаться в образ была настолько абсолютной, что зрители порой совершенно переставали видеть в нем актера, воспринимая его исключительно как того персонажа, которого он играл на экране.
Самым ярким примером этого стала знаменитая трилогия о полковнике Зорине.
После ее выхода на экраны на адрес московского уголовного розыска, на Петровку, 38, хлынул нескончаемый поток писем, которые приходили буквально мешками.
И что самое поразительное — люди со всех уголков Советского Союза писали не артисту Всеволоду Санаеву. Они обращались напрямую к его герою, полковнику милиции Зорину, искренне веря, что именно этот мудрый и справедливый человек сможет разобраться в их бедах и помочь.
В этих письмах были мольбы о помощи, просьбы о совете и поиске защиты.
Ему писали даже из мест заключения, отправляя жалобы на несправедливость, потому что в его экранном герое они видели последнюю надежду, высшую инстанцию правды и закона.
Севка-артист и его тихий подвиг
Он был коренным туляком и до конца своих дней невероятно гордился своими корнями.
Всеволод Санаев появился на свет 25 февраля 1912 года в самом сердце России, в прославленном городе оружейных дел мастеров.
Его отец был простым рабочим человеком, который день и ночь трудился на заводе, чтобы поставить на ноги и прокормить свою огромную семью, ведь в доме Санаевых подрастало ни много ни мало — двенадцать детей.
В их доме царили строгие, но уважительные порядки. Родителей почитали как святыню, и дети, даже повзрослев, обращались к отцу и матери исключительно на «Вы».
В детские годы юный Сева доставлял родителям немало хлопот. Учеба его совершенно не интересовала, и он был для отца с матерью настоящей головной болью, не желая грызть гранит науки.
Отец, человек старой рабочей закалки, искренне пытался наставить сына на путь истинный и привить ему любовь к труду. Он пристраивал его то на патронный завод, то на гармонную фабрику, надеясь, что парень остепенится.
Однако единственной отдушиной, которая по-настоящему захватывала воображение юноши, был местный театральный кружок.
Именно из-за этого увлечения к нему намертво приклеилось дворовое прозвище, которое определило всю его дальнейшую судьбу — Севка-артист.
Надо ли говорить, что отец был совершенно не в восторге от затеи сына отправиться в Москву, чтобы учиться «на лицедея».
Он отпустил его, скрепя сердце, но поставил жесткое условие: если будет там бездельничать и бить баклуши, то обратной дороги домой ему нет.
Но родительское сердце — не камень. Прошло какое-то время, и Василий Николаевич, не выдержав неизвестности, сам отправился в столицу с «инспекцией».
Ему было важно лично убедиться, чем на самом деле живет и дышит его непутевый, как ему казалось, отпрыск.
Вернувшись из этой поездки в родную Тулу, он с явным облегчением и гордостью сообщил жене, что она может больше не переживать: их Севка нашел свой путь, и это, как оказалось, правильная и достойная дорога.
В Москве он сперва прошел через рабфак, а затем блестяще окончил ГИТИС.
И уже на выпуске его ждал первый по-настоящему головокружительный успех: представьте, из семи сотен выпускников того года именно его одного пригласили служить в легендарную труппу МХАТа!
Для молодого актера из Тулы это было не просто удачей, а исполнением самой сокровенной и, казалось бы, несбыточной мечты, пределом всех его творческих амбиций.
Почти в одно время с триумфальным дебютом на прославленных мхатовских подмостках к нему пришла и большая слава в кинематографе.
Сам Иван Пырьев, не побоявшись, доверил ему главную мужскую роль в своей новой ленте «Любимая девушка», где его партнершей по площадке стала одна из ярчайших звезд той эпохи — несравненная Марина Ладынина.
Но вот ирония судьбы: свою подлинную, единственную любимую девушку, которой было суждено стать его судьбой на всю оставшуюся жизнь, он повстречал не в свете софитов на съемочной площадке, а во время обычных театральных гастролей в Киеве.
Его сердце остановилось, когда он увидел ее — молодую студентку филологического факультета по имени Лидия Гончаренко.
Это была любовь с первого взгляда, всепоглощающая и безоговорочная. Предложение руки и сердца не заставило себя долго ждать, и из той киевской поездки в Москву он возвращался уже женатым человеком.
В юности Лидия была для него не просто женой, а идеальной спутницей жизни.
Остроумная, эрудированная, с живым и азартным характером, она обладала удивительным даром — тонко чувствовать саму суть актерского ремесла, и часто становилась его первым и самым главным помощником в работе над ролями.
Вскоре их счастье стало полным — в молодой семье родился сын, которого решили назвать Алешей.
Окрыленный радостью, Санаев тут же повез жену и первенца в родную Тулу, чтобы представить наследника своим родителям. Однако это безоблачное, светлое время оказалось, увы, очень коротким.
Какую-то смутную тревогу первой ощутила мать Всеволода, Мария Николаевна. Она долго и пристально вглядывалась в лицо младенца, а потом, повернувшись к невестке, произнесла тихие, но оттого еще более жуткие слова.
Она сказала, что этому мальчику, к несчастью, не суждена долгая жизнь.
Это было подобно грому среди ясного неба. Потрясенная и ошеломленная Лидия, с трудом обретя дар речи, смогла лишь прошептать один-единственный вопрос:
— Почему?!
В ответ свекровь тихо пояснила, что у ребенка, по ее мнению, «пустые глаза».
У маленького Алеши и вправду были невероятно красивые, большие глаза, но с одной особенностью — у них почти не было видно внутренних уголков. В остальном же он был просто копией своей красавицы-матери.
Лидия была не просто расстроена, она была глубоко уязвлена и шокирована такими словами.
Но самое страшное было в том, что это жуткое, иррациональное пророчество старой женщины, к несчастью, оказалось провидческим.
А потом началась война, которая безжалостно расколола их маленький мир надвое.
Всеволод Санаев вместе со своей съемочной группой оказался заперт в Борисоглебске — все пути на Москву для них были отрезаны.
Лидии с двухлетним Алешей на руках удалось выбраться в эвакуацию в далекую Алма-Ату.
Однако в суровых, неустроенных условиях эвакуационного быта малыш подхватил, казалось бы, обычную корь, которая дала тяжелейшие осложнения.
Обезумевшая от горя мать металась в поисках помощи, но все ее усилия оказались тщетны — спасти мальчика не удалось.
Эта страшная потеря оставила в душе Лидии такую глубокую рану, которая так и не затянулась до самого конца ее жизни.
Проведя в последний путь своего первенца, она несколько долгих месяцев в полном хаосе военного времени пыталась разыскать мужа.
И когда они наконец встретились, эта встреча была исполнена не радости, а пронзительной, невысказанной трагедии.
Всеволоду Васильевичу не потребовалось задавать вопросы. Ему было достаточно одного взгляда на осунувшееся, окаменевшее от горя лицо жены, чтобы понять самое страшное — их маленького сына больше нет в живых.
Пожалуй, единственное, что могло хоть как-то удержать Лидию на краю этой бездонной пропасти отчаяния, — это мысль о другом ребенке.
И в суровом, военном октябре 1942 года на свет появилась их дочь, которую назвали Леной.
На какое-то время показалось, что жизнь вновь обрела краски и смысл. Но это новое материнское счастье с самого начала было отравлено ядом всепоглощающего, иррационального, патологического страха.
Лидия настолько панически боялась пережить потерю еще раз, она так исступленно тряслась над каждым вздохом и чихом маленькой дочки, что ее любовь, по сути, превратилась в удушающую, невыносимую гиперопеку.
А вскоре у Лидии появился новый, еще более веский повод для постоянных тревог.
В возрасте 35 лет, прямо во время съемок, у Всеволода Санаева случился серьезный сердечный приступ.
Это событие, кажется, стало для ее истерзанной психики последней каплей.
Вечный, ежесекундный, изматывающий страх за жизни дочери и мужа окончательно исказил ее характер, сделав ее подозрительной, раздражительной и, в конце концов, погрузив в глубокую, затяжную депрессию.
День за днем атмосфера в их доме сгущалась, становясь все более гнетущей, тяжелой и, в конечном счете, практически невыносимой для всех его обитателей.
Однажды, дойдя до последней черты отчаяния от этой удушающей, болезненной любви, Санаев не выдержал. Он сорвался и поехал в Тулу, к единственному человеку, которому мог довериться, — к матери.
Именно ей он признался, что силы его на исходе, что он больше не может так жить и всерьез думает об уходе из семьи.
— Не могу я больше с ней, мама, понимаешь, не могу, — с отчаянием повторял он, делясь своей болью с матерью.
Но мудрая мать, со слезами на глазах, стала умолять его не совершать этого шага.
Она напомнила ему о главном законе их семьи, о том, что в их роду не было принято бросать своих, какими бы они ни были.
И это был единственный раз за всю их долгую совместную жизнь, когда Всеволод Васильевич позволил себе проявить эту минутную, чисто человеческую слабость и заговорить об уходе.
Он вернулся в Москву и молча принял свою судьбу. С того самого дня он безропотно и терпеливо нес этот тяжелый крест, тщательно оберегая свою жену от любопытных взглядов и праздных разговоров.
Их дом превратился в закрытую крепость — он перестал звать гостей, чтобы избежать лишних вопросов и пересудов.
Маска весельчака и непростой зять
При этом на людях он продолжал носить привычную маску добродушного весельчака.
Он постоянно сыпал шутками, травил анекдоты, по-доброму подтрунивал над коллегами по цеху. Никто из окружающих и представить себе не мог, какая буря творится у него в душе и что ждет его дома.
Только в те редкие моменты, когда становилось совсем уж невмоготу, он позволял себе зайти к самым близким друзьям.
Главной его отдушиной, местом силы, стал гостеприимный дом знаменитого поэта-песенника Леонида Дербенева.
Именно там, в атмосфере неподдельного тепла, радушия и непринужденной дружеской беседы, он словно оттаивал душой, и на его вечно озабоченном лице наконец-то проступала пусть и вымученная, но совершенно искренняя, живая улыбка.
Что поразительно, занимая на протяжении многих лет высокий и ответственный пост в Союзе кинематографистов, имея прямое отношение к распределению дефицитнейших благ вроде квартир и путевок, сам Санаев со своей семьей продолжал ютиться в обычной московской коммуналке.
Его дочь, Елена Санаева, позже вспоминала, как их семья кочевала из одной крохотной коммунальной комнаты в другую, которая была лишь ненамного просторнее предыдущей.
Только после того, как отец окончательно ушел из театра и начал гораздо больше сниматься в кино, а мама освоила науку тотальной экономии, им общими усилиями удалось накопить на первый взнос в жилищный кооператив.
Свою первую в жизни отдельную квартиру, о которой он так мечтал, Всеволод Санаев смог приобрести, когда ему исполнилось уже сорок семь лет — возраст по тем временам более чем солидный.
Просто у этого человека были свои, железобетонные принципы, которые он ставил гораздо выше собственного комфорта или материальной выгоды.
Внешне же его жизнь по-прежнему казалась абсолютно успешной: работа в театре, десятки ролей в кино, преподавательская деятельность во ВГИКе.
О том, что состояние его жены со временем только усугубляется, он не говорил никому. Если кто-то из близких осмеливался задать деликатный вопрос о супруге, он обычно отвечал коротко, глухо и не глядя в глаза:
— Трудно. Но что делать, это мой крест.
Именно по этим обрывочным фразам и по той неизбывной, глубокой тоске, которая застыла в его глазах, друзья и догадывались, насколько тяжело ему приходится.
Он мог физически присутствовать в компании, смеяться и шутить, но мыслями, казалось, он всегда оставался там, в своей квартире, рядом с ней.
Его дочь Елена впоследствии делилась, что тяжелое состояние матери усугублялось еще и глубоким чувством собственной нереализованности. Она, умная и образованная женщина, остро переживала, что вся ее жизнь свелась лишь к «болезням и кастрюлям».
Как-то раз, когда Лидия надолго оказалась в лечебном заведении, его близкий друг, известный актер Сергей Лукьянов, не выдержал и сказал ему в лоб:
— Сева, опомнись! Бросай все это и уходи. Начнешь новую жизнь. Поверь мне, дальше будет только хуже.
Однако ответ Всеволода Васильевича был твердым и не терпящим возражений. Он спокойно объяснил, что никогда в жизни не сможет предать и оставить женщину, которая посвятила ему лучшие годы своей жизни и подарила ему детей.
Но жизнь, как известно, не стоит на месте. Работа по-прежнему была его главной страстью и тем источником, из которого он черпал силы, чтобы двигаться дальше.
Дочка выросла, пошла по его стопам, стала актрисой и уже радовала отца своими первыми успехами на сцене и в кино.
Однако ее личная жизнь, увы, стала для него новым источником переживаний и тревог.
Первый союз Елены оказался непрочным, и вскоре она осталась одна, с маленьким сыном на руках.
Поскольку молодая мама была очень востребована в профессии и много работала, ее сын Паша фактически рос и воспитывался в доме дедушки и бабушки.
Когда маленькому Паше исполнилось три года, в жизни Елены появился новый человек — Ролан Быков.
И именно этому, на первый взгляд, совершенно не подходящему для их семьи мужчине было суждено совершить настоящее чудо — принести долгожданный мир и покой в их измученный дом.
Справедливости ради, поначалу родители были просто в тихом ужасе от выбора своей дочери.
Всеволод Васильевич, в частности, испытывал к Быкову откровенную антипатию, ведь того за его неудобный, «ершистый» характер и абсолютную независимость мнений постоянно таскали на партийные собрания и публично «прорабатывали».
Для самого Санаева, человека абсолютно правильных и системных взглядов, новость о том, что его дочь связала свою жизнь с таким, по его мнению, «неблагонадежным элементом», стала настоящим потрясением.
Но, вопреки всем родительским страхам, Лена была с этим человеком по-настоящему счастлива.
А неугомонный, фонтанирующий энергией Быков каким-то непостижимым образом умудрился подобрать ключик и к израненному сердцу Лидии Антоновны, и к ранимой душе маленького Паши.
Он с абсолютно искренним, неподдельным интересом окунулся в мир ребенка, став для него не отчимом, а настоящим старшим другом.
И родители Елены, пусть и не без уколов ревности, постепенно осознали, что их любимая дочь и обожаемый внук попали в самые что ни на есть надежные руки.
Елена Санаева вспоминала тот день, когда родители впервые пришли к ним в гости и она увидела на их лицах не тревогу, а спокойствие и удовлетворение.
Они увидели уютный дом, а главное — теплые, дружеские отношения, которые сложились между Роланом и маленьким Пашей.
В тот вечер, растроганная до глубины души, Лидия Антоновна даже подошла и поцеловала своего зятя. На что отец, верный своей привычке прятать чувства за горькой иронией, тихонько пробурчал:
— Правильно, целуй его, целуй, пока еще теплый.
Последний поклон
В этой короткой, брошенной вскользь фразе — весь Санаев последних лет жизни, с его немногословной и очень печальной иронией, ставшей его защитной маской.
Именно таким — мудрым, уставшим, но бесконечно добрым и ироничным — он и остался в памяти миллионов зрителей благодаря своей последней великой роли в культовом фильме «Белые росы».
Для очень многих его герой Федос Ходас и сам Всеволод Санаев навсегда слились в один-единственный образ — образ мудрого старика, невероятно уставшего от жизни, но так и не сломленного ею.
Было такое щемящее чувство, что в этой роли он не играл, а по-настоящему, без лишних слов, прощался со всеми нами, со своими зрителями, ради которых он жил, творил и молча страдал.
Они прожили вместе 55 лет.
В 1995 году Лидия Антоновна тихо ушла из жизни. И в тот же миг, казалось, погасла и какая-то очень важная часть души самого Всеволода Васильевича.
Вдруг стало очевидно, что именно эта ежедневная, изматывающая борьба за ее душевное равновесие, это отчаянное стремление увидеть на ее лице хотя бы намек на улыбку и составляли главный, потаенный смысл всей его жизни.
Без этой борьбы, без нее он просто не смог жить дальше.
Он пережил свою жену всего на десять месяцев. Неумолимый рак сжег его практически мгновенно, словно он и не сопротивлялся.
Свои последние дни он провел в доме дочери, окруженный заботой Лены и Ролана.
Он ушел именно так, как всегда хотел — не в безликой казенной палате, а тихо, в тепле родного дома, на руках у самых дорогих ему людей.