Я всегда лучше разбиралась в растениях, чем в людях...
Снова детектив и снова в расследовании принимает участие аутичная героиня. Хотя в книге нет ни слова о диагнозе Юстасии Роуз, его аутичность не вызывает сомнения.
Юстасия Роуз — профессор ботанической токсикологии, которая живёт одна в Лондоне, и компанию ей составляет лишь её обширная коллекция ядовитых растений. Эти растения - ее страсть. Жизнь у неё тихая. Расписание никогда не меняется. А людские поступки зачастую вызывают недоразумение. Да и немного она общается, поэтому даже не удосужилась обзавестись сотовым. Все равно ей некому звонить. Раньше Юстасия хотя бы коммуницировала в университете, но с тех пор, как она оттуда ушла, ушло и общение.
В университете я каждый день общалась с людьми: студентами, другими преподавателями, персоналом. Мне это давалось нелегко. Меня напрягал зрительный контакт, смущал юмор, а после семинаров я частенько чувствовала себя совершенно вымотанной. Однако я была готова идти на эти жертвы ради беспрепятственного доступа в лаборатории и теплицы, а также престижа и веса, которые придавало моим научным публикациям имя университета.
А если и приходится общаться, то людей она "типирует" как свои любимые ядовитые растения:
Я поняла, кто передо мной. Dicentra spectabilis, в просторечье – разбитое сердце: внешность трепетная и даже хрупкая, а ядовито настолько, что вызывает конвульсии.
Порой внешний мир сбивает меня с толку. Пугают его внезапные вмешательства – скажем, холодные звонки от интернет-провайдера или письма из налоговой. Однако в то время, когда я предоставлена сама себе, мой разум ясен, проницателен и сконцентрирован; таким ему и следует быть.
Внешний мир не только сбивает её с толку, он еще и оглушает
Я в испуге подскочила, когда прозвучал выстрел стартового пистолета. А когда толпа принялась скандировать приветствия бегунам, вынуждена была заткнуть уши и быстро сменить направление.
Помимо аутичных черт, у Юстасии есть боязнь метро и толпы:
Я привыкла к собственному обществу, к собственному пространству. А теперь совершенно незнакомые люди теснили меня, сталкивая с пути, заставляли притормозить на бегу. Сердце тяжко ухало в груди. Я задыхалась.
И некоторые обсессивно-компульсивные черты:
Наблюдая за Симоной, я отметила, что все взятые в руки вещи она возвращала на свои места немного под другим углом или слегка меняя их положение. Это привело меня в смятение. Я могла бы остаться педантичной до конца и напомнить Симоне о данном ею обещании ни к чему не прикасаться. Вместо этого я молчаливо следовала за ней, возвращая вещи на положенные им места точь-в-точь так, как все было до ее прихода.
– Вам это неприятно? – спохватилась Симона, поворачивая крышку мельницы для перца на четверть оборота влево.
– Вовсе нет, – заверила ее я, возвращая крышку в исходное положение.
– Думаю, что все-таки есть немного, – с улыбкой возразила Симона, складывая руки за спиной.
Даже ради полиции Юстасия не готова менять свой распорядок и изменять своим привычкам
– Я буду рада выполнить вашу просьбу, старший инспектор, но сначала должна принять ванну и позавтракать. Мой привычный распорядок этим утром уже был нарушен, и если сейчас не предпринять должных мер… – Я замешкалась, пытаясь подобрать подходящие слова, чтобы достоверно описать грядущий в таком случае крах. – Тогда я весь день не смогу ни на чем сконцентрироваться.
Робертс провел рукой по лицу.
– Мы сможем по дороге купить вам что-нибудь поесть.
– Но я не ем ничего, что приготовлено не моими руками.
Однако должна признать, что образ героини - это наиболее интересное в книге. Сюжет, конечно, тоже неплох, но реализация задумки однозначно оставляет желать лучшего. В целом изложение получилось запутанным, а детектив - посредственным.
И напоследок еще один отрывок, показывающий абсолютное непонимание людей:
девочка споткнулась, с грохотом полетела на землю и еще около метра проехала по залитой гудроном тропе, прежде чем окончательно затормозить прямо у моих ног. Спустя несколько мгновений оцепенелой тишины, девчонка открыла рот и испустила такой пронзительный вопль, что ее родители немедленно пришли в себя. Отец поднял ее на руки, прижал к себе и принялся на все лады твердить, что она храбрая девочка, в то время как мать безрезультатно дула на содранные колени дочки. <…>
морщась от феноменально громкого звука, который исходил из ее маленького тельца, я обошла семейство стороной и продолжила подниматься. По дороге мне не давали покоя два вопроса. Первый: почему отец взял дочь и прижал к себе, тогда как наиболее действенным способом прекратить издаваемый ею невыносимый звук было обработать раны? Второй: почему он твердил дочери, что та очень храбрая, хотя было очевидно, что это совсем не так?