Мой приятель, Андрей, – художник. Не тот, что в берете и с палитрой, а современный, с горящими глазами и вечно испачканными краской руками. Его студия – это не просто помещение, это целый мир. Мир, где рождаются идеи, где холсты дышат жизнью, а скульптуры обретают форму. Дела у него идут, надо сказать, неплохо. Выставки, заказы, признание – все это есть. А еще он - философ...
Я частенько заглядываю к нему, чтобы просто поболтать, посмотреть на новые работы, вдохнуть этот особенный запах скипидара и свежей краски. И вот за несколько моих визитов я стал свидетелем одной и той же, казалось бы, незначительной, но очень показательной сцены.
В студии работает уборщица. Женщина лет пятидесяти, с добрыми, но усталыми глазами, всегда аккуратно одетая, она методично наводит порядок. Андрей, погруженный в свои творческие муки, обычно не обращает на нее особого внимания, лишь кивает в знак приветствия.
И вот, когда она проходит с пылесосом или метлой, случается это. Она останавливается, наклоняется, поднимает что-то с пола. Это может быть что угодно: обрывок цветной бумаги, засохшая капля краски, странной формы кусочек глины, даже, кажется, однажды это был обломок старой кисти. Она держит находку в руке, внимательно рассматривает, а затем, повернувшись к Андрею, с легкой улыбкой спрашивает:
"Андрей Петрович, это искусство, или можно выкинуть?"
Первый раз я услышал этот вопрос, когда Андрей работал над большой абстрактной композицией. Он был весь в краске, сосредоточен, и на его лице мелькнуло что-то вроде недоумения. Он поднял голову, посмотрел на уборщицу, на ее протянутую руку с каким-то пятном, похожим на засохшую слезу, и ответил:
"Оставь, Мария Ивановна. Это… это часть процесса."
Мария Ивановна кивнула, аккуратно положила "часть процесса" на край стола и продолжила уборку. Я тогда не придал этому особого значения. Ну, художник, ну, творческий беспорядок.
Второй раз это произошло, когда Андрей лепил что-то из глины. На полу валялся небольшой, бесформенный комок, который, казалось, просто отвалился от основной массы. Мария Ивановна подняла его, повертела в пальцах, и снова тот же вопрос: "Андрей Петрович, это искусство, или можно выкинуть?". На этот раз Андрей, не отрываясь от работы, сказал: "Выкинь, Мария Ивановна. Это просто лишнее."
И вот, в третий раз, когда я был в студии, Мария Ивановна подняла с пола маленький, блестящий осколок стекла, который, видимо, откололся от какой-то старой рамы. Она держала его так, словно это был драгоценный камень, и с той же интонацией спросила: "Андрей Петрович, это искусство, или можно выкинуть?"
Андрей, который в этот момент как раз закончил очередной мазок на холсте, повернулся, посмотрел на осколок, потом на Марию Ивановну, и на его лице появилась какая-то задумчивая улыбка. Он подошел, взял осколок из ее руки, поднес к свету, и сказал:
"Знаешь, Мария Ивановна… иногда и такое бывает искусством. Но сегодня… сегодня это просто осколок. Выкинь."
После того, как она ушла, я не удержался и спросил:
"Андрей, а почему ты так говоришь? Что это за игра такая?"
Андрей пожал плечами, вытирая руки о тряпку.
"Да какая там игра, Слава. Просто… такие времена настали. Раньше все было понятно. Вот картина – искусство. Вот стол – мебель. А сейчас… сейчас грань очень тонкая. Иногда я сам не знаю, где заканчивается мусор и начинается идея. А Мария Ивановна, она же каждый день здесь. Она видит все это.
Она видит, как я работаю, как что-то создаю, как что-то отбрасываю. Она видит мои поиски, мои ошибки, мои удачи. И она, по-своему, пытается понять. Пытается отделить зерна от плевел, как говорится.
Я ей не объясняю концепции, не рассказываю про постмодернизм или деконструкцию. Это было бы бесполезно и, наверное, даже смешно. Она просто делает свою работу, а я – свою. Но этот ее вопрос… он заставляет меня остановиться. Заставляет задуматься.
Ведь действительно, где проходит эта грань? Вот этот обрывок бумаги, который я мог случайно уронить, мог специально оставить. Он может стать частью коллажа, может послужить трафаретом, а может быть просто бумажным мусором. Этот комок глины – может, он был неудачной попыткой, а может, именно в его бесформенности кроется какая-то новая идея. А этот осколок стекла… он может отражать свет так, как мне нужно, может стать частью мозаики, а может быть просто острым, опасным обломком.
Мария Ивановна, своей простотой и прямотой, как бы напоминает мне, что искусство – это не только то, что висит на стене или стоит на пьедестале. Это еще и процесс. Это поиск. Это даже иногда случайность. И она, своим вопросом, помогает мне этот процесс осознать. Помогает мне самому определить, что из этого хаоса имеет значение, а что – нет.
Иногда я отвечаю ей с улыбкой, иногда – с задумчивостью. Но каждый раз, когда она спрашивает, я чувствую, что она не просто уборщица. Она – мой невольный критик, мой зеркальный отражатель, который помогает мне увидеть мои работы с другой стороны. Со стороны того, кто приходит в студию не творить, а просто жить в этом пространстве. И для него, для этого человека, важно, чтобы вокруг был порядок. Но иногда, чтобы этот порядок обрел смысл, нужно понять, что именно в нем является искусством, а что – просто мусором.
Так что, Слава, это не игра. Это просто жизнь. Жизнь художника в современном мире, где даже уборщица может задать тебе самый главный вопрос. И ты должен быть готов на него ответить. Потому что, в конечном итоге, именно ты решаешь, что будет жить, а что – будет выкинуто."