Продолжение
Девятнадцатый век. Российская империя. В это воплощение я родился в семье помещика в двадцати верстах от небольшого уездного городка в Малороссии.
Отец мой, Липатовский Сергей Никифорович, был отставным полковником. Женился поздно на приданом, что помогло ему восстановить почти разрушенное имение и жить если не на широкую ногу, то достаточно зажиточно.
Матушка моя, Наталья Петровна, урожденная Забелина, как говорили в то время, была старая дева. Ей в пору замужества исполнилось уже 24 года. Была она некрасивой, болезненной и поэтому, видимо, очень раздражительной и капризной. Между мной и старшим братом Алексеем была разница в десять лет. Я его плохо помнил, потому что уже в пятилетнем возрасте его отдали в кадетский корпус, и мы виделись очень редко.
Отец занимался хозяйством и мало обращал внимания на меня. Его радостью и гордостью был Алексей. Он мечтал, что старший сын пойдет по его стопам и добьется на военной стезе много большего, чем он сам. Действительно, брат по службе продвигался не плохо и, возможно, добился бы больших чинов, если бы не война 1812 года.
Близости между родителями и мной не было. Отца я боялся. Самое яркое и ужасное воспоминание моего детства было наказание нашего дворового мужика за какую-то провинность. Сначала его выпороли на конюшне, а потом «забрили в солдаты». Помню душераздирающий вой и причитания его жены и жестокие слова отца: «Будешь выть, тоже выдеру…». Я всё время боялся, что и меня за что-нибудь выдерут, хотя отец ко мне относился довольно сносно. Жестокое обращение с крепостными в то время было обычным делом.
Я с малых лет рос среди крестьянских детей и лет до семи почти не отличался от них. Только когда наезжали гости, меня вылавливали, приводили в приличный вид и выводили в гостинную. Когда мне исполнилось семь лет в поместье пригласили гувернера-француза и учителя Афанасия Петровича.
С самого раннего детства близким и родным человеком была моя няня Марфа. Именно её добрые и ласковые руки, мудрые и проницательные глаза я помнил всю свою жизнь. Сказки и притчи, что мне рассказывала няня, видимо, и повлияли на мою дальнейшую жизнь.
Больная Душа.
- Жил на свете один барин и была у него небольшая деревенька, - так начинала очередную историю няня. – Немного было в той деревеньке жителей, но жили они хорошо, так как барин был добр и чрезмерно не утруждал своих крепостных, барщину работали три раза в неделю, да и наказывал очень редко. Любили его крепостные и жалели. Был он одинок и из родни осталась только младшая сестра и племянник. Но всему приходит конец. Вот и барин тот преставился. Очень горевали по нему его крепостные и гадали, какой им достанется хозяин. Приехали на похороны сестра хозяина и её сын, да и остались. Новые хозяева были совсем другими. Барыня за каждый промах девок по щекам била, а молодой барин не расставался с плеткой. Ох, и доставалось всем, спины не успевали заживать.
- Нянюшка, а почему так бывает, что мы баре, а другие крепостные?
- Ахти мне, Стёпушка, не моего ума дело то. Спроси-ка ты что другое. Така уж судьба наша, так Бог управил – кому барином быть, а кому в крепости жить.
- Так что далее было с той деревенькой?
- А было далее всё хуже и хуже. Больно злой барин достался крепостным. Барщина уже была пять дней в неделю и так уставали мужики, что на свои-то наделы и сил уже не было. Жить стали впроголодь, дети стали умирать чаще. А от этого барин ещё больше злобился и чаще наказывал своих крепостных. И всё меньше в той деревне жителей оставалось.
- Как же так, нянюшка, почему же не заботился хозяин о людях своих?
- Наверное, потому, Стёпушка, что Душа больная была у того барина.
- Как это Душа больная?
- А так, милый. У каждого есть Душа, только у всякого она разная. Есть души ангельские, особенно у деток. Они чистые и безгрешные, наполненные любовью, радостью и свет от них светит всем вокруг. А есть души черные, заполненные злобой, завистью, ненавистью.
- А от чего они такие, няня?
- Все грехи человеческие от гордыни. Это самый большой грех, когда человек возгордиться над другим человеком, и мнит себя выше других. А от этого появляется соблазн обмануть, обидеть, надсмеяться. И чем больше грешит человек, тем чернее его душа. И становится такой человек рабом своих грехов. Отрекается он от Веры в Бога, от Любви, от всего чистого и светлого.
- А можно излечить такую душу?
- Можно, милый. Только всё от самого человека зависит. Если ужаснётся он делами своими, заглянет внутрь себя, покается перед душой своей, перед людьми и перед Отцом нашим Небесным, то уйдет тьма из души его. Только много молиться нужно такому человеку да каяться.
- А у меня душа какая?
- У тебя, Стёпушка, чистая и солнечная. Пусть навсегда такой и остаётся.
- А у батюшки? Ведь он вас наказывает.
- Наказывает, да только за дело. Редко такое бывает.
- А у матушки?
- А матушка наша, болезная. Её пожалеть надо, страдает её тело и душа тоже.
Именно тогда впервые у меня возник вопрос:
«А ведь в Писании сказано, что перед Богом все равны. Как же так получается, что в жизни всё совершенно иначе?»
Тогда я от няни, очень верующей, ответа не получил, да и потом, в течение всей жизни никто мне на него так и не смог дать ответ.
Я наблюдал свою семью. Отец был из обедневшего шляхетского рода. Гонора было много, а вот ума, как я потом уже понимал, было не так чтобы уж. К крестьянам своим он относился если не с жестокостью, то с полнейшим равнодушием: главное, чтобы доход был с поместья - две небольшие деревеньки, пруд, в котором разводили рыбу, мельница, сады и пашни.
Какие-то улучшения и новинки в хозяйстве его не привлекали. Хозяйство велось по старинке и его это устраивало до тех пор, пока не началась война с Наполеоном. Брат погиб на второй год войны и это сильно подкосило родителей. Слава Богу, что наполеоновские войска прошли мимо нашей губернии и не разорили её.
Мне в то время было десять лет и если до того времени на меня мало обращали внимания, то теперь мне покоя не стало. Отец задался целью сделать из меня хозяина. Он брал меня с собой в поля и на мельницу, стал выписывать сельскохозяйственные журналы, начались занятия с нашим управляющим. Наступали перемены. Растили и воспитывали меня как помещика, хозяина и не очень образованного человека. Кончилась моя вольница.
Матушка в это время уже почти не выходила из своих покоев, и я общался в основном с нянюшкой, отцом, моими учителями, нашим управляющим Николаем Семеновичем и дядькой Фомой, бывшим отцовым денщиком, которого он приставил ко мне в раннем детстве.
Фома впервые посадил меня на коня, к десяти годам я уже хорошо мог держаться в седле. Фома сопровождал меня везде – на прогулке, в город, на речку. Именно Фома научил меня плавать. Когда я стал старше, мы часто с ним вели разговоры о жизни. Фома, как и нянюшка, был горазд рассказывать мне притчи и сказки.
Умный он был, Фома – грамоту знал, и мудрость житейская в нём была. Всегда хорошие советы мне давал. Рассказал он как-то такую сказку.
Продолжение следует.