мы шли не по лесам, долам и косогорам, не под заборами, не над колючей проволокой и битым стеклом, не в пыли, не вплавь, не по джунглям, не под открытым огнём, а через пропускной пункт, на котором нам улыбались хорватские пограничники, радовались тому, что говорим с ними по-английски, извинялись, что во Дворе приходится ждать, сидя во дворе. игра слов забавная, а ситуация была жутковатая.
мы тусовались втроём, изолировавшись и отрешившись от остальных беженцев. они из Чечни, мы — из Турции, но не совсем, до этого мы тоже были из Той страны.
из страны, которая нас не прожевала как следует, не распробовала, почувствовала только, как горчим на кончике языка, и выплюнула в чужие миры, в другие страны, где мы отчаянно нуждались в поддержке, где мы, ослепшие от боли, преданные, искали дом или хотя бы призрачное чувство дома.
и в этот день забрезжила слабая надежда — шёпотом — кажется, отыскали…
год назад у нас отобрали телефоны и паспорта, (потом вернули), а взамен принесли кипяток и хлеб. занесли в базу отпечатки пальцев. всучили бумажку с адресом лагеря для беженцев и подбросили до вокзала.
самым хреновым оказалось то, что мы остановились.
и позволили разрушительности коллективной травмы добраться до нас.
мы напоролись на точку в конце главы и замерли, потому что пути отступления оказались перекрыты.
мы впали в ступор, от которого прежде нас отделяла дорога. она укутывала нас туманом неведения и забвения, баюкала и приговаривала: вы в безопасности. пока вы в движении, все будет в порядке, движение — это жизнь.
мы двигались на первой космической скорости семь лет, а потом оказались обездвижены, огляделись и разрыдались.
что стало с миром, в котором мы живём?
на нас возложили ответственность за войну, нас обвинили в преступлениях, которых мы не совершали, нас лишили уверенности в завтрашнем дне.
у нас отобрали возможности планировать наперёд в долгосрочной перспективе.
мы наблюдали, как страны меняли законы и переписывали конституции, как политики сходили с ума, как люди поддерживали их безумные идеи.
как разрастались и рассыпались эмигрантские тусовки.
какими печальными становились люди, строки, стихи и лица.
‘я не знаю, что будет дальше. я не знаю, что будет завтра’
мы просыпались ночью в холодном поту, смотрели на потолок и думали: ‘бомба, бомба, бомба’, думали: ‘насилие’, думали: ‘новый паспорт’, думали: ‘а если придут туда, а если того заберут, а если того убьют, а если тех вернут, а если те выйдут из-под контроля, а если они будут творить беспредел, а если её арестуют, а если меня арестуют, а если они умрут и мы никогда больше не увидимся, а если, если, если, если, если…’
с бесконечными ‘если’ мы справлялись так, как умели. как выяснилось, умели хреново.
мы заполняли пустоту в груди размером с самую большую, самую красивую, жгучую, злую, непостижимую, самую обожаемую, самую ненавистную страну в мире.
мы тосковали по временам, когда не было ни потерь, ни страхов, только дорога, любовь, отвага и лучистость пылинок, пляшущих в потоках солнечного света, рокот моря и дождь, хныкающий за окнами квартир, в которых были мы и наша молодость.
знала бы, что всё обернётся так, не отпускала бы без боя, не оставляла так легко. я обзвонила бы всех — дорогих, забытых, забывших, и сказала бы, как их люблю, и набылась бы со всеми, порасспросила бы обо всём, чтобы потом — лелеять.
истории первой любви и разбитых коленок, первого прогула, последнего прогула, первой выкуренной сигареты, первых пьяных наблюдений за звёздами. выучила бы, как раньше учила Маяковского и Бродского, все родинки на руках, шеях и плечах, изгибы, привычки, шрамы, полутона, крик и шёпот, каркасность и бесхребетность смеха, взгляд, когда наши плоскости пересекаются.
наговорилась бы с ними впрок, укутала бы в кокон и законсервировала все точечки, крючочки, бровки и заковыринки, фразы, вздохи и чертыхания.
но я укатывалась от них и от себя всё дальше. были другие птицы, знаки, времена года, шутки, новости, переживания.
год — это целая вечность в масштабах человеческой жизни. но почему-то эта вечность пролетела незаметно, проскользнула песком между пальцами и улетела в трубу.
мы всё откладывали на потом, уверенные, что вечность длится…вечно, на то она и вечность, так?
мы говорили ночи напролёт и думали, как жить дальше, куда идти и как не сдаться, несмотря на то что соблазн так велик! так! велик! черт возьми, он просто огромен, его ни в одно пространство не вместить.
мы принимали одно импульсивное решение за другим и смотрели со стороны, во что превращается наша жизнь. иногда это было чудесное обращение, иногда — гадкое и пугающее. наше бытие становилось уродливой жабой. но после дул ветер перемен, и мы на всех парусах неслись вперёд, и, как по мановению волшебной палочки, жизнь оборачивалась легчайшим пёрышком.
в голову не приходила мысль: ‘а может, туда’, только назойливая: ‘и что теперь?’ или ‘как здесь прижиться, как обрести дом в самом себе, как не оказаться выброшенным за борт хрупкого плота, который уже за бортом’.
