книги, которые не могут быть изданы в России. книги, которые только через тернии, бурелом, независимые издательства могут прорваться, пробиться к читателю.
тяжёлые, страшные, горькие, нужные, пропитанные тоской и болью книги.
книги, которые начинаешь читать и не можешь оторваться. даже если хочется забыть, не видеть, не ворошить, не напоминать себе о том, каково там, почему не остался, почему выбрал другую жизнь. даже если современное российское не любишь. даже если у тебя нет детей, с которыми нужно говорить про войну, эмиграцию и ненависть (зато с собой — необходимо. себе объяснять, себя успокаивать, свои травмы осознавать и прорабатывать. потому что внутри тебя тоже живёт испуганный ребёнок, который не понимает, почему один человек вершит судьбы миллионов, почему нельзя прилететь домой, почему в чужой стране всё не так, как дома. почему дома больше нет). даже если ты вне политики, вне зоны доступа, вне России и всего российского. даже если…
я четвёртую книгу читаю. «любовь в условиях турбулентности» Димы Зицера не прочла — вдохнула, «я желаю пепла своему дому» Дарьи Серенко проглотила, через «мою ******* страну» Елены Костюченко продралась. начала «(не) о войне» Жени Бережной.
кажется, продолжать не могу — не лезет, но и остановиться не могу —
сковырнула корочку, сижу, сама себе соль на болячку сыплю и плачу — болит.
гребаная память, гребаная реальность, гребаное сострадание.
читаю и понимаю — ни на секунду не забывала, не отпускала.
хотя верила, что выплеснула всё своё наболевшее, накипевшее в своей страшной (как казалось) книге, всё отбросила, можно двигаться дальше.
нет. всё во мне — страх, унижение, ярость, гнев, печаль, обида. всё — и страна, и погост, и Васильевский остров, и темнота, и вата, и история кровавая, и не случившиеся революции, и политзаключённые, и митинги, и Украина до двенадцатого года каждое лето — вся родня с маминой стороны там.
и война.
думала: я от всего этого — как колобок — свинтила,
но
начала читать, и получилось как с «цинковыми мальчиками», как с «патриотом», как со «всей кремлевской ратью» — вся защитная, наращенная, выгрызенная дистанция схлопнулась. нет ни времени, ни пространства, ни расстояний. вообще ничего нет между нами.
я — здесь, но я — там.
я родилась в прекрасной стране, но я родилась в кошмарной стране. и книги в этой стране — про эту страну — прекрасные, но кошмарные, как и фильмы, как и картины, как всё вообще.
как
люди, в которых столько боли, вины, скорби, злобы, ненависти, обиды, и при этом — гордыни, чувства собственной значимости, превосходства. такие слабые, но при этом такие сильные.
и ещё — разные.
и во время чтения эта разница становится настолько заметной, настолько реальной, огромной, ядовитой, колкой, что глаза разъедает и щиплет, что дышать становится невозможно, так горько делается, хоть вообще никогда ничего больше не читай (ну так и не читай, казалось бы), но не могу не читать. хотя бы потому, что меня/нас держат в уме, когда пишут эти книги. ко всем нам обращаются, помнят, берегут, умоляют, жалеют всех нас — умных, смешных, нелепых, сомневающихся, уехавших, оставшихся, протестующих, активных, скованных, плывущих по течению, закрывающих глаза, опускающих руки, продолжающих борьбу, возвращающихся, потерявших всё… потому что это истории о нас, о нашей земле, о наших соотечественниках, о преступлениях, которые совершает наша страна, наши люди.
и я не могу позволить себе роскошь забвения. не могу отвернуться, закрыть лицо ладошками, спрятаться, сказать: я — не я, страна не моя, вина не моя, моя хата с краю, ничего не знаю.
как сильно бы ни хотелось, думаю, никогда не смогу себе это позволить.
наверное, никто никогда не сможет. придётся помнить.
