— Как пришла идея ставить «Ромео и Джульетту. Любовь вне времени» в иммерсивном формате и к тому же перенести действие во времени? Какими уже существующими интерпретациями вдохновлялись? Есть ли у вас свои личные ассоциации с этим сюжетом?
Алексей Карпенко: Идея пришла, когда мы еще работали над «Щелкунчиком». Это было, скорее, размышление вслух о том, что было бы интересно какую-то столь же известную всем историю рассказать по-своему. «Почему бы не «Ромео и Джульетту»?» Но затем рабочие процессы задвинули эту мысль на второй план, а вот уже когда поступило предложение от «Особняка», решили вернуться к ней — «А может быть, осуществим эту идею все-таки здесь?» Так и появились наши осовремененные «Ромео и Джульетта».
Кстати, перенося действие в условные девяностые, мы не думали о коммерческой составляющей. Скорее, это был очень личный импульс: нам это время интересно, потому что мы в этом времени росли. Нам самим тогда было столько же, сколько героям Шекспира. А уже потом ставшая трендом ностальгия по тем временам сыграла нам на руку. Понятное дело, мы понимали, что возникнет прямое сравнение с фильмом Базза Лурмана. Но я бы не сказал, что мы им вдохновлялись. Лурман играл со временем, делая девяностые в девяностые, а мы возвращаемся в прошлое — наше с вами прошлое. Понимаем свои личные, почти интимные воспоминания и ассоциации с тем временем. Наверное, сегодня они есть у каждого. Бессмертный сюжет трогает во все времена, а аллюзии на конкретный временной срез лишь дополняют и обогащают его эмоционально.
Игорь Рудник: Я бы дополнил, что нами двигало желание освободить подлинную историю от музейного стекла. «Ромео и Джульетта» — это ведь не про средневековые костюмы и шпаги. Это про смесь юности, любви и ненависти, которая взрывается в любом времени. Перенося действие в условные «здесь и сейчас», мы заставляем зрителя почувствовать, что это может произойти в его социальной среде. Не скажу, что мы вдохновлялись чем-то одним, ведь мы не могли не понимать, что зритель вспомнит и балет Прокофьева с его чистотой линий и острым драматизмом, и фильм «Ромео + Джульетта» с его клиповой энергией. Главным же вдохновением была сама пьеса — ее ритм, ее стремительность, ее почти подростковая одержимость. И… тотальная слепота. Герои слепы: влюбленные — в своей страсти, семьи — в своей ненависти, Меркуцио — в своем остроумии. Они не видят препятствий в решениях, совершают недальновидные поступки, живут без оглядки — и это приводит к трагедии. Нам захотелось сделать эту «слепоту» физической, осязаемой для зрителя.
— Вы делаете акцент в постановке на хореографию. Например, в новогоднем «Щелкунчике» каждая каста героев у вас танцует в своем стиле, есть ли такие же «фишки» и в «Ромео и Джульетте»?
Алексей Карпенко: Действительно, «Щелкунчик» у нас — танцевальный спектакль, танцевальное шоу. Но в «Ромео и Джульетте» мы решили все-таки расширить немножко диапазон — и свой, и диапазон зрительского восприятия. Поэтому мы бы не позиционировали этот спектакль как сугубо танцевальный: здесь равноправны и хореография, и драма, прозаические сцены, диалоги между артистами. В шоу есть интереснейшие пластические решения, но надо обязательно сказать, что спектакль — живой организм, даже после премьеры какие-то моменты все еще дополняются, постановка обрастает новыми деталями. Другими словами, мы решили сделать и сделали емкую, красочную, мультижанровую историю.
Игорь Рудник: Да, танец для нас — это, конечно, один из ключевых языков, на котором мы говорим со зрителем. Но если в «Щелкунчике» мы через хореографию подчеркивали различия между мирами или персонажами, то в «Ромео и Джульетте» мы подошли к этому иначе. Здесь хореография работает не как маркер принадлежности к семье, а, скорее, как выражение драматургии конкретных сцен. «Фишка» этой постановки в том, что хореография очень гибкая и подчинена не характеристике кланов, а сиюминутной правде сцены. Она то объединяет персонажей на одном эмоциональном поле, то, наоборот, обнажает их одиночество.
— Как вы придумывали маршрут зрителей и ключевые локации: судя по отзывам, больше всего впечатления производят зеркальный танцпол и комната тюрьмы?
Алексей Карпенко: Специфика нашего шоу в том, что здесь нет определенного маршрута, которым ты должен следовать как зритель. Мы можем лишь предугадывать, какой у зрителя будет путь, что вызовет особый интерес и куда зритель может последовать дальше. Но это абсолютно нелинейное поведение, невозможно просчитать все на 100%. Каждый зритель уникален, и именно эта нелинейность поведения зрителя и создает ощущение живости и естественности.
Игорь Рудник: Для нас маршрут — это свобода выбора. Есть сюжетообразующие сцены — это наши «точки сборки», куда мы приглашаем всех зрителей одновременно. Но главное, что мы предлагаем, — это лабиринт личных историй. Зритель сам решает, за кем из героев пойти, какую тайну подсмотреть, какой ракурс выбрать. Таким образом, мы даем ему возможность стать сорежиссером своего уникального спектакля.
Что же касается локаций, которые «производят впечатление», то нам сложно выбирать: для нас каждая — взрыв эмоций. Кстати, за оформление отдельное спасибо нашему художнику-декоратору Марии Мелешко, она невероятно натуралистично сделала и зал, и комнату КПЗ, передав нужную атмосферу: камерность, бетон, одиночество. Именно после этой тьмы на контрасте особенно впечатляет большой зеркальный зал, где множатся отражения, создавая ощущение всеобщего лицедейства, потери себя в толпе. Вы и участник, и наблюдатель. Этот контраст — из избытка в пустоту или наоборот — и создает тот самый вау-эффект, о котором пишут.
— Как проходил кастинг: какую команду вам важно было собрать на этот проект? Исходите ли вы в первую очередь из пластических данных актеров?
Алексей Карпенко: Процесс подготовки происходил довольно быстро. Мы проводили кастинг, потому что нам нужны были артисты, подходящие по возрасту и по тому типажу, который мы с Гариком для себя придумали. Поэтому нам было важно именно попадание в ту температуру, в тот образ и в возраст. Мы не хотели, чтобы это выглядело неестественно. Специфика иммерсива заключается в том, что зритель тебя видит очень близко. У нас в спектакле есть и хореографические, и текстовые сцены, и мы заранее знали, какие персонажи у нас в большей степени пластичные, а какие — драматические. Танцевальный кастинг был для всех, но не ко всем были одинаковые требования. Также был и актерский кастинг для тех героев, у которых есть важный текст.
Игорь Рудник: Пластика для нас — это база. Без нее актер не сможет «говорить» на нашем языке. Но кастинг мы начинали не с танцев, а с эмоционального интеллекта и способности к импровизации. Нам были нужны не просто танцовщики, а универсалы, соавторы. Люди, которые могут проживать историю здесь и сейчас, реагировать на зрителя, вести диалог не только словом, но и телом. Мы искали в глазах эту самую «слепоту» и одержимость. К примеру, Ромео должен был быть не просто красивым парнем, а одержимым, Джульетта — не просто нежной, а решительной до безрассудства. Так что команда — это сплав техники и актерской, почти животной правды.
— Как вы сочиняли сценарий? Писали ли наживую, уже на площадке с актерами, или придумывали заранее?
Игорь Рудник: Написание сценария иммерсивного шоу — это всегда гибридный процесс. У нас был базовый сценарий, но, начав репетиции уже в живых «стенах» особняка, наполненного деталями, атмосферой, — мы дополняли, меняли, крутили уже вместе с актерами.
Алексей Карпенко: Действительно, у нас был некий драфт, от которого мы отталкивались, или фундамент, который надстраивали, если хотите. И мы сразу предупредили всех артистов, что спектакль — это живой организм, который мы будем создавать все вместе. Потому что очень тяжело в небольшие сроки детально расписать действия каждого героя, когда события происходят одновременно во всех локациях. Наши артисты как люди: проживают свою жизнь параллельно. И только в процессе можно грамотно выстроить логистику: кто в какой момент и где должен оказаться, чтобы дополнить действия других. Мы до сих пор еще не закончили, несмотря на то, что спектакль идет: мы по-прежнему продолжаем что-то менять. Очень многое делали, отталкиваясь от актеров, от их видения ситуации в контексте героя.
— Какие из первых реакций зрителей вам запомнились?
Алексей Карпенко: Наверное, реакция не просто про сам спектакль или про музыкальную составляющую, а реакция на детали, которыми наполнено шоу, отсылки ко времени, артефакты из нашего общего прошлого. И вот как раз-таки те мелочи, которыми мы наполняли наше шоу, как специями, вдруг стали для зрителей особенно близки: они стали воспринимать эти нюансы как основное блюдо. Было неожиданно и приятно.
Игорь Рудник: После премьеры один мой знакомый сказал, что хочет сходить еще раз. Что вспомнил и ощутил ту эпоху девяностых, когда мы росли, что прослезился, хотя, казалось бы, знает сюжет «Ромео и Джульетты» от и до. Слезы и желание вернуться — вот что запомнилось. Это значит, что мы оживили не просто декорации, а самые настоящие, живые чувства, ведь эта история — вне времени.
Фото предоставлены организаторами