Что ж, садись, добрый молодец, да приклони ухо, услышишь то, что ен по нраву тебе будет.
Да вдруг на ум возьмешь!
Слушай же сказку небывалую, да для наук суровых очень нужную.
В некотором царстве, в некотором государстве жили поживали мужики-ясны соколы, да девицы – красавицы лебедушки.
Жил поживал там добрый молодец по имени Еремей. А при нем была самость его молодецкая, не в груди хранимая, а на ладони вынесенная, словно яйцо пасхальное. Чуть дунь – задрожит, пальцем тронь – разобьётся. А внутри того яйца – хрусталь, по имени «Аз Есмь» (По нынешнему самооценкой назовем).
Ходил Еремей по свету белому, самость на руках бережно нес, искал, кому бы вручить сию ношу бесценную. Примечал он красных девиц, сулил им полцарства, а в придачу – хрустальное яйцо.
Вот однажды повстречал он девицу Арину, что коса до пояса, брови соболиные вразлет, а очи так и пронзили сердце добра молодца.
Поклонился ей Еремей в пояс и молвит:
– Гой еси, красна девица! Возьми самость мою молодецкую, храни хрусталь «Аз Есмь» (самооценка, вы же помните), приголубь его взором своим любящим!
А я при тебя пристроюсь, коромысло понесу, песню там спою, душу отрадой наполню!
Глянула Арина на яйцо, головой покачала.
– Не по нутру мне, добрый молодец, подарки такие. Самость твоя – при тебе и останься. А мне своей дороги мало, по ней и одной пройти – за три дня не управиться.
Сказала – и пошла, лишь косой на прощание взмахнула!
А у Еремея от слов тех словно дух вышибли, руки затряслись. Прыгнуло яйцо с ладоней, да на мостовую булыжную – дзинь-трясь! – и рассыпалось мелкими осколками. А хрусталь «Аз Есмь» покатился, да в лужу конскую – бульк! – и потускнел вмиг.
Стоит Еремей,закручинился, запечалился. Слезами горькими залился...
Слышит он – вороны каркают: «Отказа-а-али!», видит – кошки на заборах и те усмехаются. И почудилось ему, что он не молодец больше, а тень бледная, пустое место.
«Ох, губительница ты моя лихая! – заскребло у Еремея в груди. – Одним словом ледяным всю душу мою повредила, да травму психическую неизгладимую на всю жизнь нанесла! За что? Как дальше мне жить, да в глаза людям смотреть!»
И побрёл он не к куму старому, не к знахарю-повитухе, а в болото тёмное, где кикиморы в корнях сидят да шепчут на ухо сласти ядовитые.
Стали они его утешать, да неладно:
– Все бабы – отродье змеиное! Улыбка их – приманка отравленная, отказ их – секира булатная. Беги от них, добрый молодец, хорони свою рану под плащом шелковым, да сказывай всем, как изувечила тебя девица бездушная!
Так Еремей и сделал. Собрал осколки, да не склеил, а в горшок чугунный спрятал. И стал по свету ходить с видом погибельным, как мученик великий. А на горшке крупными буквами начертал: «Сей муж жестоко девицей ранен. Осторожно, не тревожьте».
И что же? Много таких Еремеев по Руси ходит. Несут самость свою, как горшок пустой, да ждут, кто бы её наполнил. А наполнять-то некому.
И видят в каждой улыбке девичьей – подвох, в каждом «не хочу» – погибель лютую.
Сказка – ложь, да в ней намёк!
Не в девицах жестоких дело, ой, не в них!
А в том, молодец, что сокровище души своей в чужих руках ищешь. Клади «Аз Есмь» (самооценка, напоминаю) не на ладонь чужую, а прямо в сердце ретивое! Чтобы ни отказом, ни словом обидным не сокрушить его. А то так и будешь по миру с горшком пустым ходить, да про кикимор болотных рассказывать. Добрым молодцам урок, а красным девицам – и подавно!