Он вошел в кафе и время замерло. Замерло, споткнулось о порог и рассыпалось тысячей осколков, в каждом из которых отражались его глаза. Серые, как питерское небо перед дождем. Те самые.
— Наташа… — мое имя на его губах прозвучало как забытая мелодия. — Я думал, ты не придешь.
Голос. Тот самый бархатный баритон, что когда-то читал мне стихи нараспев, смешался с шепотом и звуком дождя за окном нашей старой квартиры. Теперь в нем появились новые ноты — усталость? Сожаление?
Я сжала пальцами ручку кружки, чувствуя, как дрожь бежит по предплечью. Дыши, просто дыши. Пять лет. Целая жизнь, прожитая параллельно, в другом измерении, где не было его утром рядом, его кофе на столе, его книг, вечно валяющихся на тумбочке.
— Я и сама не знаю, зачем пришла, — выдохнула я, и это была правда. Правда, горькая, как эта недопитое эспрессо.
Он сел напротив. От него пахло дорогим парфюмом и осенней сыростью. Новый запах. Чужой.
— Ты не изменилась, — сказал он, и его взгляд скользнул по моим волосам, собранным в небрежный узел, по старому свитеру, который он… который когда-то был его.
Я фыркнула. Некрасиво, но искренне.
— Врешь. И ты это прекрасно видишь.
Перед глазами поплыла та ночь. Последняя. Громко хлопнувшая дверь. Его спину, уходящую в лифт. Мое лицо в зеркале — заплаканное, искаженное обидой. И духи. На нем тогда пахло духами. Не моими.
— Я должен был объясниться тогда, — он прошептал это, глядя куда-то мимо меня, в прошлое. — Но ты не хотела слушать. Ты кричала…
— Я не кричала! — мой голос сорвался на высокой ноте, заставив пару за соседним столиком обернуться. Я сглотнула ком в горле и понизила тон: — Я… не кричала. Я разбила нашу любимую чашку. Помнишь, ту, с жасминами?
Он медленно кивнул. В его глазах что-то дрогнуло. Сдвинулось с мертвой точки, как маховик давно сломанных часов.
— Я помню. Ты всегда любила жасмин. Наш подоконник был усыпан им…
Тишина. Глубокая, звенящая, как колодец. В ней тонули звуки джаза, доносящиеся из колонок, и смех официантки. Мы сидели и смотрели друг на друга — два корабля, потерпевших крушение у разных берегов, но видящих огни друг друга в тумане.
— Это были духи моей сестры, — вдруг сказал он, обрубая тишину, как ножом. — Она приезжала тогда неожиданно. У нее были проблемы с мужем… Она плакала, я ее утешал. А потом ты пришла… и почувствовала их запах на мне.
Мир перевернулся. Зашелестел, как кинолента, которую перемотали назад. Все те же кадры, но… с другим звуком. С другим смыслом.
— Почему… — голос сорвался в шепот. — Почему ты не сказал тогда?
— Ты дала? — он горько усмехнулся. — Ты была как раскаленный металл. Любое прикосновение — ожог. А потом… потом стало уже слишком поздно. Гордость. Глупая, мужская, уродливая гордость.
Я закрыла глаза. Пять лет. Пять лет я носила в себе этот занозой — обиду, ревность, уверенность в его предательстве. А оказалось, что я сама стала палачом для нашей истории. Сама выстроила стену из недоверия и не дала ей рухнуть.
— Мне так жаль, Наташа, — его рука медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, легла поверх моей. Тепло. Знакомое. Пугающе родное. — Я все эти годы… я видел тебя в каждой женщине с темными волосами. Слышал в каждом смехе.
Я не отдернула руку. Позволила этому теплу растопить лед вокруг сердца. По щеке скатилась предательская слеза. А потом еще одна.
— А я… — я с трудом выговорила, — я перестала выращивать жасмин.
Он сжал мои пальцы. Крепче. Будто боялся, что я испарюсь, как мираж.
— Может… может, начнем сначала? С нового горшка? — в его глазах зажегся тот самый огонек. Огонек надежды. Смешной, наивный, прекрасный. — Я знаю, где продают такие же, как тогда…
За окном сгущались сумерки, зажигая в городе миллионы огней. И в этих сумерках, в зыбком свете лампы кафе, его лицо было и старым, и новым одновременно. Таким же любимым.
Я глубоко вдохнула и переплела пальцы с его пальцами.
— С одного горшка, — кивнула я. — Но только… только если ты будешь его поливать. А то мой последний жасмин ты засушил.
Он рассмеялся. Настоящим, громким, счастливым смехом. И в этом смехе растворились все пять лет тишины.