🚨 Эта история заставит тебя спать с включённым светом. Всё началось с ледяного холода за спиной и тихого, мокрого дыхания, которое слышала только она. Елена, обычная женщина, мать и бухгалтер, вдруг оказалась в центре кошмара, который не могла объяснить ни логика, ни медицина. Кто-то невидимый поселился в её доме. И он питался её страхом.
💀 Что это было? Домовой? Призрак? Или что-то гораздо более древнее и опасное? Бабушка мужа, Анна Васильевна, знала правду: "Это приживальщик. Он хочет выжить тебя из дома. Или вселиться в тебя." И с этого момента началась война, в которой Елена была одна против невидимого врага.
Все началось с мелочей. С тех самых незначительных, почти стыдных подробностей, которые стыдно рассказывать посторонним, чтобы не показаться сумасшедшим. Я всегда считала себя человеком трезвым, практичным, стоящим обеими ногами на земле. Воспитывала сына, работала бухгалтером, и моя жизнь была расписана по клеточкам, как бухгалтерская книга: все сходилось, ни одного просчета. Но та осень внесла в мой упорядоченный мир коррективы, от которых до сих пор кровь стынет в жилах.
Первый раз я ощутила это поздно вечером, когда проверяла домашнее задание у сына. Андрей склонился над тетрадями, а я сидела рядом в кресле, и вдруг у меня за спиной стало холодно. Не просто сквозняк от неудачно открытой форточки, а тот особый, леденящий холод, что пробирает до костей, будто за твоей спиной внезапно открыли дверцу морозильника. Я даже вздрогнула и обернулась. Комната была пуста. Тяжелая портьера у балкона не шевелилась.
— Мам, что ты? — поднял на меня глаза Андрей. Он в свои двенадцать лет был смышленым мальчиком, с серьезным, внимательным взглядом.
— Да так, показалось, — отмахнулась я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Замерзла, наверное.
Но холод не проходил. Он висел в воздухе за моим креслом плотным, невидимым пятном. Я встала, подошла к батарее — она была горячей. Потом заварила чаю, но даже обжигающий глоток не мог прогнать тот внутренний озноб, что сковал спину.
На следующее утро я рассказала об этом своему мужу. Мы с Дмитрием прожили вместе пятнадцать лет, и он был полной моей противоположностью — спокойный, немного флегматичный инженер, веривший только в то, что можно пощупать и измерить.
— Тебе просто надо отдохнуть, Лена, — сказал он, не отрываясь от утренней газеты. — На работе завал, ты вся на нервах. Выпей вечером валерьянки.
Я хотела возразить, что нервы тут ни при чем, но промолчала. Легкое недоумение и обида шевельнулись во мне. Дмитрий не понимал, он просто не мог понять, что тот холод был не физическим, а каким-то иным, чуждым.
Следующим вечером все повторилось. Я мыла посуду на кухне, и снова — тот же ледяной воздух за спиной. На сей раз к нему добавился звук. Тихий-тихий, едва уловимый свист. Не мелодия, нет. Скорее, звук, с каким воздух выходит из старой, прохудившейся надувной матрации. Это было дыхание. Кто-то дышал у меня за спиной. Медленно, размеренно, чуть сипя.
Я резко обернулась, чуть не уронив тарелку. Кухня была пуста. Я позвала Дмитрия.
— Дима, иди сюда!
Он вошел, смотря на меня с легким раздражением. «Опять что-то?»
— Ты не слышишь? — прошептала я.
— Что слушать? Течет кран? Так подкрути его.
Он ничего не слышал. Это дыхание было предназначено только для меня. С этого момента в моей жизни поселился страх. Постоянный, точильный, как зубная боль. Я начала вздрагивать от любого звука. По вечерам старалась не оставаться одна в комнате, пристраивалась рядом с Дмитрием или Андреем, лишь бы не чувствовать того леденящего присутствия за спиной.
Андрей почуял мое состояние первым. Дети, они ведь как животные — чувствуют страх.
— Мам, с тобой все в порядке? — спросил он как-то раз, когда мы вдвоем смотрели телевизор. — Ты какая-то нервная стала.
Я не выдержала и рассказала ему. Не все, конечно, но сказала, что мне иногда становится страшно и кажется, будто в квартире кто-то есть.
Он внимательно выслушал, его детское лицо стало серьезным. — Может, это домовой? У Сереги бабушка говорит, что у них в деревне домовой живет. Он вроде как не злой, просто таким образом напоминает о себе.
Я улыбнулась его детской простоте, но мысль засела. Может, и правда, домовой? Но то, что стояло за моей спиной, не было ни добрым, ни нейтральным. Оно было пустым. И в этой пустоте таилась такая бездна холодного, равнодушного внимания, что хотелось кричать.
Как-то раз к нам в гости приехала мама Дмитрия, Анна Васильевна. Женщина строгая, лет семидесяти, выросшая в глухой сибирской деревне и с детства привыкшая к тому, что мир не ограничивается видимым глазу. Она всегда относилась ко мне с прохладной вежливостью, считая, вероятно, что я слишком городская и легкомысленная для ее сына.
Вечером мы сидели в гостиной, пили чай. Я сидела на своем привычном месте, и холодная волна уже начала растекаться у меня за спиной. Я попыталась не подавать вида, но, видимо, напряжение читалось на моем лице.
— Лена, да что с тобой? — спросила Анна Васильевна, пристально глядя на меня своими острыми, как шило, глазами. — Ты вся зажалась, будто на иголках сидишь. И лицо белое.
Дмитрий фыркнул. — Да ей опять кажется. Уже неделю говорит, что у нее за спиной кто-то дышит.
Я ожидала насмешки, но Анна Васильевна не засмеялась. Она отставила чашку и внимательно, по-новому, оглядела комнату. Ее взгляд остановился на том самом месте, где я всегда чувствовала присутствие.
— И давно это? — спросила она тихо, и в голосе ее не было ни капли скепсиса.
— Недели две, — выдохнула я, почувствовав неожиданное облегчение.
Она кивнула, лицо ее стало сосредоточенным. — Опиши. Не то, что видишь, а то, что чувствуешь.
И я описала. Ледяной холод. Тихий, сипящий звук дыхания. И главное — чувство тяжелого, недоброжелательного внимания. Пустоты, которая хочет наполниться.
Анна Васильевна выслушала, не перебивая. Потом тяжело вздохнула. — Это не домовой, деточка. Домовой — он по-другому. Он хоть и может пошуметь, но от него тепло идет, по-хозяйски. А то, что ты описываешь... Это приживальщик. Его кто-то принес или сам прибился, к горю, к болезни, к страху. Он питается этим. Твоим страхом. Ты его боишься — он становится сильнее. Он пока слабый, только дышит. Потом... потом начнет проявляться.
В комнате повисла звенящая тишина. Даже Дмитрий перестал перелистывать газету и смотрел на свою мать с необычным для него выражением — смесью недоверия и суеверного страха.
— Как проявляться? — еле выговорила я.
— По-разному. Может, вещи начнут падать. Может, шаги услышишь. А может... может, и увидишь что-нибудь. Краем глаза. Тень. Очертания. Его цель — выжить тебя. Выжить из дома, а если не получится... тогда вселиться в тебя. Занять твое место.
Я смотрела на нее в ужасе, и все во мне кричало, что это бред, суеверие, но каждое ее слово ложилось на мои собственные ощущения с пугающей точностью.
— Что же делать? — прошептала я.
— Бороться, — просто сказала Анна Васильевна. — Не показывать ему свой страх. Это самое трудное. Он будет пытаться запугать тебя. Ты должна его пересилить. Силой воли. Помни, он питается твоим страхом. Перестань бояться — и он ослабнет.
После ее отъезда я попыталась следовать совету. Я скрепляла волю в кулак, когда чувствовала приближение того холодного пятна, и старалась не оборачиваться, не подавать виду, что мне страшно. Но это было невероятно трудно. Каждый вечер я вела свою тихую войну. Я садилась в кресло и чувствовала, как холод нарастает за спиной, как приближается это тихое, мерзкое дыхание. Иногда казалось, что я побеждаю — дыхание становилось тише, холод отступал. Но на следующий вечер все начиналось снова.
Однажды ночью я проснулась от того, что в комнате было душно. Я лежала на боку, спиной к комнате, и не могла пошевелиться. И сквозь сон я почувствовала, что кто-то стоит у самой кровати. Не Дмитрий, он спал рядом. Кто-то другой. Я лежала, застыв, и слушала. И услышала его. Дыхание. Оно было совсем рядом, прямо у моего уха. Громче, чем обычно. Мокрое, сиплое, с каким-то бульканьем. И вместе с ним до меня донесся запах. Запах старого подвала, влажной земли и чего-то кислого, прокисшего.
Я не выдержала. Я с криком рванулась с кровати, включила свет. Дмитрий сел, испуганный. Комната была пуста.
— Лена! Да что с тобой?!
Я не могла говорить. Я просто тряслась, указывая пальцем на пустое место у кровати. Я была вся в слезах. Больше я не могла.
На следующее утро Дмитрий, обычно такой скептичный, выглядел озабоченным. Он видел мое состояние, настоящее, не наигранное отчаяние.
— Может, сходить к врачу? К неврологу? — осторожно предложил он.
— Это не врач поможет! — выкрикнула я. — Ты же слышал, что твоя мать говорила!
Он помолчал. — Ладно. Я сегодня возьму отгул. Побудем вместе.
Весь день он был со мной, старался отвлечь, шутил, чего за ним обычно не водилось. И вечером, когда я села в свое злополучное кресло, он сел напротив. Я чувствовала, как холод снова начинает ползти по моей спине. Дыхание зазвучало тише, будто тот, кто дышал, опасался присутствия Дмитрия.
И тут я увидела. Не саму сущность, нет. Я увидела отражение в темном экране выключенного телевизионного приемника. За моим креслом стояла тень. Высокая, бесформенная, без четких очертаний. И в том месте, где у нее должна была быть голова, я увидела два крошечных, тусклых огонька. Не глаза. Просто точки тусклого, больного света.
Я вскрикнула и закрыла лицо руками. Дмитрий подскочил ко мне.
— Что? Что такое?
Я не могла говорить. Я просто плакала, трясясь от ужаса и отчаяния. В тот момент я поняла, что Анна Васильевна была права. Это была война. И я ее проигрываю.
Сейчас я пишу эти строки, сидя в той же комнате. За моей спиной снова холодно. Он здесь. Он всегда здесь. Я научилась жить с этим. Я не кричу, не плачу. Я просто пишу, скрепив волю, стараясь не думать о том, что стоит за мной и тихо, насмешливо дышит мне в затылок. Я не знаю, чем это закончится. Смогу ли я его перебороть? Или однажды ночью я проснусь и увижу эти два тусклых огонька, склонившиеся надо мной?
Я не знаю. Я знаю только одно — нечистая сила вошла в мою жизнь. И она не собирается уходить.