Из писем во время осады Измаила графа Григория Ивановича Чернышева к князю Сергею Федоровичу Голицыну
Конец ноября 1790 года (пер. фр.)
Чёрт меня побери, милый братец, за то, что я вздумал приехать сюда. Гудович (Иван Васильевич) и я мы в этом раскаиваемся ежеминутно и даем себе слово "не делаться другой раз жертвою нашего любопытства".
Представьте себе, что мы живем здесь "без надежды что либо сделать, что либо увидать, умирая от скуки, жажды и голода". Извините на малом, но это буквально верно. Хотя сегодня мы имели "высшую честь обедать у его превосходительства г-на генерала", но я бы умер с голоду, если б не догадался приказать Илье "купить и изжарить мне кусок говядины", потому что здесь решительно ничего нельзя найти, кроме говядины, да и та достается с трудом.
Вообразите, когда приходят к г-ну Потемкину (Павел Сергеевич), все собираются на открытом воздухе вокруг костра, и тут проводят утро в ожидании, пока его превосходительство выйдет в большой шубе и удостоит обратиться к вам с разговором.
Там остаются до времени обеда, какая бы ни была погода, и потом все остальное время дня; это называют "генеральскою квартирою". Согласитесь, что это плохая квартира, и что ее лучше бы назвать "генеральская поляна", тем более, что у нас идут беспрестанно дожди. По всему этому я думаю, что завтра или послезавтра мы с Гудовичем оставим этот корпус и перейдём к Кутузову (Михаил Илларионович), где больше дела, в особенности для волонтера; но еще прежде я хочу съездить на флотилию, для чего потребуется 4-5 часов.
Вчера все волонтеры флотилии приходили навестить меня, именно принц де Линь, герцог де Фронсак, Ланжерон, Ламберт, и пр. - они все, как настоящие французы, любезные, но легкомысленные люди, шалуны и ветреники.
Сегодня мы не двинулись вперед. Пушечные выстрелы раздаются по временам. Флотилия немного отступила; наша центральная батарея еще не готова; действуют только батарея Арсеньева и первая Рибаса (Осип Михайлович), и то по временам. Что касается до города, он делает каждые 5 минут по выстрелу, которые не вредят никому. Прошлую ночь казаки сожгли несколько мельниц перед городом.
Турки попробовали сделать несколько вылазок против батареи Арсеньева (Николай Дмитриевич), беспокоящей их более всего; но не имели успеха.
Несчастье наше в том, что все три генерала, - Потемкин, Кутузов и Рибас, не только не зависят друг от друга, но действуют вовсе не дружно и не хотят даже помогать друг другу, а Львов (Андрей Лаврентьевич) смеется над всеми троими, и не без основания.
Я попрошу вас, милый братец, написать письмо Кутузову "о бедном капитане Лилиенфельде", где вы объясните, что хотя "он записан в стрелковый корпус, но желал бы окончить эту кампанию волонтером, и что вы за него просите". Вы этим очень меня обяжете.
Прощайте, милый братец; посылаю назад вашу лошадь, потому что боюсь испортить ее таким дурным кормом; да притом с меня довольно одной; впрочем Потемкин, по особой милости, дал мне сена. Прощайте, целую ваши руки.
27 ноября 1790 года, 7 ч. утра
Здравствуйте, милый братец; я сейчас получил ваше письмо. Ваше беспокойство обо мне вероятно уже прошло, и благодаря Бога я здоров.
Наконец, милый братец, все кончено, - мы не получим Измаил и победных лавров; мы уже отступили на 10 верст от города и ожидаем приказа "стать на зимние квартиры". Но буду рассказывать по порядку.
Ноября 25 я вам не писал, потому что целый день был занят "рисованием плана Измаила с ситуацией наши войск и батарей"; к несчастью, этот план вышел так удачен, что г-н Потемкин у меня его попросил, и я не мог отказать; впрочем, я постараюсь вам сделать другой вчерне.
В этот же день Рибас был у Гудовича, и там происходил "совет о том, что мы должны делать", самый смешной, какой только можно себе представить. Как будто дело шло о том, кто скажет самую крупную "нелепость".
- Рибас предложил придвинуть всю артиллерию всех наших корпусов на расстояние картечного выстрела, - но чтобы каждая пушка, была запряжена 60 быками: ибо килийский паша, который теперь в Измаиле, говорил измаильскому паше, что "у нас есть такие тяжелые пушки, в которые нужно запрягать 60 быков и что ничто не может противиться таким пушкам".
- Рибас предложил сделать "брешь со стороны Дуная, бросая бомбы с кораблей", которые он хотел поставить в 50 шагах от города. Вам это покажется новостью - делать бреши бомбами и бросаемыми с кораблей.
Словом, после тысячи подобных глупостей, было решено, что "на следующий день, 26 ноября, в день Св. Георгия, все войска придвинутся к городу и сделают демонстрант, между тем как наши батареи произведут "адскую канонаду", и тогда потребуют "сдачи города"; в случае же отказа, флотилия отступит, и мы все сделаем то же самое ночью".
Это случилось и в самом деле. Ноября 26, около часу пополудни, мы отослали наш обоз назад, и около 5 часов наш корпус подошел на 80 туазов (?) ближе к городу, однако ж, далее пушечного выстрела (250 м?); впрочем, я сомневаюсь, чтоб из города видели наше движение, потому что уже совсем наступала ночь.
Наши батареи начали стрелять; но думаю, что немногие бомбы и ядра даже и долетали, ибо во все время канонады мы убили у турок только одну женщину, 7 детей и 2-х мужчин. Коротко сказать, во время канонады батарей, флотилия отступила, корпус Гудовича тоже, и мы получили такое же приказание.
В 7 часов вечера мы тронулись в путь, а в 9 пришли в новый лагерь, отстоящий на 8 верст от прежнего. Во время пути ночь была отвратительная, ветер и снег чертовские; так кончилась "комедия".
Признаюсь, я, отправляясь сюда, не надеялся приехать за тем, чтобы "присутствовать при отступлении". Все это происходит от малочисленности наших войск, тогда как в городе их 20 тысяч, кроме жителей; от большого разногласия между нашими генералами.
В самом деле: Потемкиным управляет Львов, открытый враг Рибаса, которого, однако, Потемкин не хочет удалить. Итак, с одной стороны Львов и Рибас терпеть не могут, однако ж и боятся друг друга, и следовательно не смеют мешать друг другу, потому что "оба фавориты": с другой стороны Потёмкин и Гудович в подобных же обстоятельствах, кроме только фаворитизма.
Эти личные интриги и составляют главную причину всех зол. Что касается до меня, милый братец, я рассчитываю возвратиться к вам завтра или послезавтра; не отвечайте на мои письма; я проведу 1 день у Гудовича, которого я еще не видал.
29 ноября 1790 года
Я сейчас только получил, милый братец, от г-на Потемкина вашу записку, в которой вы меня спрашиваете, нужен ли мне экипаж. Да, милый братец, прошу вас прислать его и как можно скорее. Мы все еще стоим лагерем здесь, в 9 верстах от Измаила и в отвратительную погоду.
С минуты на минуту ждут Суворова (Александр Васильевич).
Вчера около полудня мы вдруг получили приказ, чтобы "корпус сегодня отправился на квартиры", и что, следовательно, должно немедленно отправить туда наш обоз. Это, в самом деле, и исполнили; но вслед за тем, около 6 часов, получен контр-ордер, чтобы "воротить наш обоз и быть готовыми возвратиться к Измаилу".
Одним словом, сами не знают, что делают и взятие Измаила становится проблематичным. Впрочем, все того мнения, что "как только Суворов прибудет, город возьмут нечаянным нападением сразу - приступом". Продолжают говорить, что "вы идете сюда с вашим корпусом". Флотилия совсем ретировалась (здесь флотилия де Рибаса).
Прощайте, милый братец: не можете ли вы прислать мне с экипажем 3 или 4 тулупа для моих людей, у которых нет их: ибо на этих людей жалость посмотреть, а у нас снег и зима по горло. Прощайте. Иду пить ваше здоровье водой с уксусом, ибо вода скверная, а вина здесь нет нигде.
3 декабря 1790 года
Здравствуйте, милый братец: наконец Миллер приехал нынешнее утро с моим экипажем. Благодарю вас за все: но только забыли привезти мне сахару и хлеба; если вы могли бы их мне прислать, также как свечей, то очень бы обязали.
О здешних новостях, милый братец, скажу вам, что "Суворов прибыл вчера, что приступ почти решён, что город возьмут со стороны реки, с которой он только и доступен": но однако план атаки вполне еще не определен. Завтра, надеюсь, можно будет сообщить вам подробные распоряжения.
Что касается лично до меня, то хотя смерть не заключает в себе ничего для меня страшного; поверьте, милый братец, что я не буду нарочно искать ее.
Я только поручил сказать графу Суворову, "что я прошу его превосходительство вспомнить, что я нахожусь здесь в качестве волонтера и что я отдаюсь вполне в его распоряжение".
На что он приказал мне отвечать, что "он обо мне позаботится и даст мне назначение", т. е. поручит вести 2 батальона своего полка на приступ.
Что бы ни случилось, завтра вы будете знать все; на нынешний день довольно. Прощайте, братец. Все утверждают, что "с тех пор как существует Россия, никогда еще не видывали такого горячего дела, какое нам предстоит: ибо это не безделица взять одним разом город так хорошо укрепленный, как Измаил, где около 30 тысяч гарнизону, не устраивая ни траншеи, ни батарей, одним словом, - начинать тем, чем обыкновенно кончают - приступом".
5 декабря 1790 года
Здравствуйте, милый братец. Наши дела весьма странны, и ничего еще не решено. План атаки еще не составлен. В эту полночь мы переменим лагерь; мы все станем линией вокруг города и будем на фланге корпуса Самойлова (Александр Николаевич). Завтра построят несколько батарей, неизвестно как, и неизвестно где; но они должны быть "готовы к субботе 7 числа".
Тогда Суворов объедет лагерь, и из каждой пушки с земли и с воды сделают по 3 выстрела; после этого от города "потребуют сдачи"; если он откажется, в ту же ночь будет приступ. Итак, каким бы то ни было способом, живые или мертвые, в воскресенье (8 числа) мы будем в Измаиле.
Между тем граф Суворов продолжает дурачиться и назначает упражнения для репетиции предстоящего приступа.
Пишу теперь только одну строчку, посылая вам маленький очерк, по которому вы можете судить о наших военных распоряжениях.
Ширяй, служащий волонтером у Кутузова, приехал сегодня к нам и рассказал, что "у них 17 тысяч казаков, которые каждый день имеют стычки с неприятелем под самыми стенами"; что "запорожцы вчера попробовали сделать приступ, при чем, потеряли 30 человек"; что "город в тревоге".
Что странно, так, это то, что корпус Кутузова заставляет их дрожать, а мы сами дрожим от страха или, по крайней мере, похожи "на испуганных". Прощайте, братец; до длинного письма сегодня вечером.
6 декабря 1790 года
Здравствуйте, милый братец. Я нахожусь в самом затруднительном положении. Граф Суворов, был так добр, что предоставил мне самому выбрать место, где я желаю быть; и как скоро сделаю выбор, он прикажет полковому командиру дать мне отряд в команду; но к несчастью я старше всех (28 лет) полковых командиров, за исключением Кутузова (43 года), а Кутузов имеет всего 5 батальонов, и у него под командою состоят князь Волконский-камергер и Рибопьер-бригадир (Иван Степанович), так что на мою долю едва останется командование лишь одним батальоном, и я опасаюсь, что буду унижен в сравнении с этой ... Волконским.
Впрочем войска так мало, что ни в каком полку я не могу получить в команду более одного батальона, и повсюду я буду самый старший. Все говорят мне, и Потемкин первый, что - моя воля, но мне не прилично идти на приступ ни с батальоном, ни в числе охотников, а что напротив я должен сохранить роль волонтера и оставаться возле графа Суворова, который может поручать мне то или другое.
Но, милый братец, если я это сделаю, что обо мне скажут?
Мне кажется, я уж слышу кругом себя такие речи: вот "он, этот волонтер который сделал два похода, не видев неприятеля, и который не идет даже на приступ, когда к этому представляется случай".
Ради Бога, решите мою участь; отвечайте чистосердечно, советуйтесь только с моею честью, а не с вашею дружбою; принимайте за правило, что жизнь ничего не значит, в сравнении с честью и отвечайте мне без замедления: ибо я дрожу от опасения, что я не пойду на приступ с отрядом, между тем как я был совершенно спокоен, когда думал, что наверно пойду; одним словом, я решительно не знаю, что делать, ибо по несчастью мой чин и старшинство мешают мне во всех моих предположениях.
Решите и отвечайте; клянусь, я прихожу в отчаяние, как ребенок. Я никогда не думал, чтобы предрассудки чести были так сильны; и боюсь сделаться смешным, пойдя на приступ, и еще больше боюсь вовсе не идти. Прощайте.
Никаких планов военных действий еще не объявлено. Над этим трудятся усиленно, и завтра все объявится.
7 декабря 1790 года
Наконец, милый братец, моя участь решена. Граф Суворов был так добр, что создал для меня место, которое считают очень важным, но которое к несчастью лишает меня чести идти на приступ; он меня наименовал генерал-инспектором всех атак и колонн, которые там будут; у меня под командою состоят 2 лейтенант-полковника, 4 майора и столько же обер-офицеров, 12 вестовых и 24 казака.
Я должен все разузнавать, говорить мои мнения, направлять атаки и обо всем доносить.
Чтобы доказать вам, что я не теряю времени и "работаю, как лошадь", я посылаю план нашей атаки; он набросан наскоро, но верен и может дать вам понятие обо всём, что мы станем делать; а завтра вы получите описание диспозиции. До сих пор еще некогда переписать ее. Вы увидите на плане все колонны и наши 4 полевые батареи.
Что касается до меня, братец, поверьте, что, несмотря на мою должность, я брошу все и замешаюсь в какую-нибудь колонну, чтоб быть в городе одному из первых. Но я крепко боюсь, что плут не сдастся; вы об этом можете судить, по тому, что случилось сегодня.
Нынешнее утро мы сделали по три выстрела из всех пушек на море и на земле и закричали ура, как будто бы Суворов сейчас только приехал; вслед за тем граф послал офицера с двумя трубачами и письмом к паше-сераскиру, где он требует сдачи на бендерских условиях. Турки приняли нашего посланного очень вежливо, предлагали ему, если угодно, войти в город и отдать письмо лично; но когда наш офицер отвечал, что "на счет этого он не имеет никакого приказа", они взяли письмо и попросили "подождать ответа".
Наши ждали его очень долго; но, видя, что ответа нет, а между тем уж наступает ночь, возвратились. Немного спустя, 2 турка в свою очередь вышли из крепости и объявили казачьему полковнику, командующему нашими аванпостами, что "паша получил письмо от нашего сераскира, что он усердно ему кланяется и пришлет ответ завтра, в 1 часу по восхождении солнца, так как нужно время собрать совет".
Все это похоже на робость. Между тем наши работы сегодня продолжались; батареи будут готовы завтра, и в ту минуту, как я вам пишу, турки стреляют по нашим рабочим.
Г-н Миллер пишет вам о наших нуждах, потому что мы нуждаемся во всем. Я из экономии не обедаю дома, почему часто остаюсь без обеда; а вечером мне всегда приходится кормить человек 5, особенно с тех пор, как я получил начальство: ибо мои подчиненные приходят ко мне с работы окоченевшие, и надобно им дать, по крайней мере, стакан вина и немного хлеба.
Прощайте, милый братец; я совершенно изнемогаю от усталости: я проехал сегодня, по крайней мере, 30 верст верхом и сделал 7 планов. Посылаю вам целую кучу писем от Гудовича; я не мог прежде вам прислать их, потому что не имел казаков; мои все были в разъезде. Кстати, взыщите хорошенько с казаков нашего поста: они употребляют лошадей Бог знает куда, и мои письма остаются бесконечное время в дороге, также и ваши.
Прощайте, целую вас, равно как и Миллера, по обычаю.
9 декабря 1790 года
Здравствуйте, милый братец. Ответ, который нам прислали турки, очень замечателен.
- Они нас спрашивают, зачем наша флотилия и армия подошли к городу, между тем как "у нас заключено перемирие".
- Они прибавляют, что при первой канонаде с нашей флотилии, мы потеряли 3 корабля, при второй 6 кораблей и много людей; поэтому они очень удивлены, что после такого неудачного начала мы осмеливаемся предвещать им участь Очакова; что впрочем, и при Очакове мы потеряли много людей.
- Что "нечестно с нашей стороны писать им письмо", давать 24 часа на ответ и между тем строить в ту же ночь четыре батареи.
- Что, несмотря ни все это, они пошлют, если мы позволим, 2-х человек к великому визирю, который находится в 32-часовом расстоянии, чтобы получить решительный ответ и что чрез 10 дней они могут его передать нам.
- Что в случае, если мы не согласимся дать им эту отсрочку, они готовы защищаться на воде и на суше, и тогда "Бог решит их участь". Они впрочем, надеются, что мы дадим им желаемые 10 дней.
Вот братец их письмо. Мы будем отвечать завтра, чтобы "они сдавались немедленно, либо готовились биться на смерть, и что все будет предано огню и мечу".
Все это предвещает сдачу, но мы не знаем, чего ожидать; впрочем только паша и татары желают защищаться, а остальные на нашей стороне. Наши 4 батареи окончены; турки эту ночь не сделали ни одного выстрела и оставили наших рабочих в покое; но в первую ночь они убили троих из них.
Я выписал из инструкции генералам параграф, которые до меня относится; вы можете знать теперь мою обязанность. Гренадерский полк прибыл нынешнее утро. Я думаю, что приступ будет завтра или послезавтра.
Не можете ли вы мне прислать несколько сот рублей, чтоб накупить подешевле турецких вещей, когда город будет взят; вы очень меня обяжете. Прикажите, пожалуйста, сделать большое блюдо бифштексу и пришлите мне: мы будем здесь его разогревать.
Прощайте (на обороте приписка "пришлите мне мои математические инструменты и карандашей").
9 декабря 1790 года
Посылаю нам, милый братец. проект всех наших действий; вам остается только читать его и подумать над ним.
Приступ будет наверно завтра или послезавтра ночью. Турки не хотят сдаваться; они сказали это Соболевскому, который отвез им наш ответ; завтра, они нам дадут окончательный ответ, но какой он ни будет, разве только они пришлют ключи крепости, наша канонада откроется завтра после обеда и продолжится до минуты приступа. Пожелайте нам успеха.
Г-н Асташов, списавший копию проекта, который я вам посылаю, просит вас "из любви ко мне прислать ему фунт пудры и немного помады, чтобы защитить свой парик от бомбы". Прощайте, милый братец; я вас люблю столько же, как и уважаю, а это много.
NB. Измаил взят Суворовым 11 декабря 1790 года.