"Печать? Печать превратилась тогда в буйное отделение сумасшедшего дома".
"Накопление безконечно малых уступок интегрируется наконец в большую капитуляцию".
15 ноября 1911г.
Полиция в Петербурге проглядела политический скандал, который можно было предвидеть. Я говорю о еврейской демонстрации 8 ноября в Дворянском Собрании на торжественном заседании Академии Наук в память 200-летия дня рождения Ломоносова.
Скандал заключается не только в том, что Высочайшая телеграмма была выслушана в глубоком молчании, без принятых обычаем знаков одобрения («ура», «гимн»), но и в том, что выступления разных радикальных депутаций вызывали оглушительные рукоплескания, тогда как депутации национально-русские и правых партий встречались шиканьем и свистом. Я лично на данном собрании не был,—сужу по отзывам правых газет и по показаниям очевидцев. Газета «Земщина» ответственность за скандал возлагает на непременного секретаря Академии г. Ольденбурга, который, по сведениям газеты — Еврей. Именно от него будто бы зависела раздача публике билетов на торжественное заседание, и будто бы этим обстоятельством объясняется присутствие значительного числа Жидов и жиденят, особенно на хорах Собрания.
Мне кажется, г. Ольденбурга винить никак нельзя. Если он Еврей или еврействующий, то очевидно, он и вёл себя так, как по законам природы полагается вести себя этой породе.
Ответственность по справедливости должна быть возложена на конференцию Академии и на петербургскую полицию. Ведь секретарь Академии не есть же хозяин её,—он не более как исполнитель. Если в самом деле, как уверяет «Земщина», г. Ольденбург—«еврейский раввин», то при всём уважении к его восточной учёности, неосторожно было подпускать его к заведыванию делами академической канцелярии и типографии. Если же г. Ольденбург просто еврействующий кадет, то и это следовало бы знать академической конференции. Раз устраивается «торжественное» заседание с участием столичной публики, то нельзя было поручать организацию этого дела г. Ольденбургу.
Мы живём в годы крайнего неблагополучия, в годы брожения, революционный характер которого не нуждается в доказательствах. Хотя Императорская Академия Наук живёт, по-видимому, вне времени и пространства, но всё же, может быть, до неё дошел слух о недавней великой смуте 1905—1907 гг. и о сердечнейшем намерении Жидов раздуть эту смуту ещё раз, что они и начали убийством премьер-министра всего лишь несколько недель тому назад. На конференции Академии лежит долг оберегать достоинство Императорского учреждения, не допуская в жизнь его никакой политики.
Академия Наук должна быть Академией Наук,—у нас же, благодаря слабости главным образом академического правления, Академия обратилась постепенно в одну из цитаделей лпберально-профессорского «академического союза»,—не столько учёной, сколько политической конспирации. Эта конспирация наделала не так давно много бед в России, совратив в радикальную политику множество молодых учёных и почти всю учащуюся молодёжь...
Устройство политического скандала на Ломоносовском юбилее доказывает, что русская наука до сих пор захвачена левыми политическими элементами. Под предлогом предоставленной им учёной автономии инородцы, издавна засевшие в Академии, делают чисто политический подбор, причём случается, что в Академию не удостаиваются избранием такие русские учёные, как Менделеев. В эпоху общего развала государственности не до академии учёных, но в конце концов государственная власть должна навести немножко света и на этот тёмный угол.
Само собой, память великого русского патриота, каким был Ломоносов, не давала никакого основания для политического скандала. Не было прежде всего никакой нужды устраивать заседание непременно в огромном зале Дворянского собрания. Для того небольшого круга, который сознательно ценит Ломоносова, как учёного и писателя, было бы просторно и в скромных стенах Академии. Очевидно, хотели собрать толпу, как можно больше толпы, если можно—целую площадь публики, подавляющее большинство которой из всего Ломоносова знает лишь его имя. Хотели очевидно не учёной и не литературной демонстрации, а политической. Что хотели, то и устроили.
Кроме академического начальства за учинённый скандал должна, мне кажется, нести ответственность и петербургская полиция. В самом деле, кем бы не устраивалось многотысячное публичное собрание и каким бы благонамеренным флагом ни прикрывалось оно, полиция должна знать о присутствии в Петербурге кучки злокачественных Евреев, которые втираются во все собрания, во все учреждения и союзы, дабы терроризировать их тем или другим скандалом.
И юбилеи, и даже похороны русских учёных рассматриваются как готовые сборища, чтобы если не превратить их в митинг, то во всяком случае заразить их митинговым настроением. Полиции больших центров, оберегаемых усиленною охраной, даны достаточные полномочия, чтобы бороться с этим злом. Как бороться? Это дело специальной полицейской тактики, которой учить, конечно, не дело печати.
Довольно трудно предупреждать скандалы там, где собрания имеют общедоступный характер, где публика является безплатная, без билетов и рекомендаций. Там же, где вход разрешён по билетам, раздаваемым теми или иными ответственными лицами, очевидно предполагается известный отбор публики с определённым ручательством за неё. Для полиции не должно быть безразлично, кому поручено заведывание билетами, и если это Евреи или еврействующие, то полиция должна непременно готовиться к скандалу. Она имеет право требовать, чтобы устроители публичных собраний были не политические агитаторы и чтобы они несли серьёзную ответственность за свою стряпню. Помимо того, что агенты полиции должны присутствовать в публичных собраниях и нарушающих приличие свистунов выводить вон, организаторы такого сорта подобранной публики должны подвергаться чувствительному штрафу.
На это свистящие и шипящие бунтари завопят, конечно: вот до чего мы дошли! вот до чего свели свободу собраний, обезпеченную нам великим актом 17 октября!
Да, господа жиды и жидохвосты,—вот до чего—не «мы дошли», а вы довели Россию. Вот до какого безобразия вы стеснили свободу собраний: приходится чуть не около каждого жидёнка ставить по городовому.
Не правительство задавило только что данные нам, Русским, свободы, а вы своим подлым террором в печати и в обществе. Правительство наше, к сожалению, страдало скорее излишним либерализмом. Оно, по-видимому, искренно пробовало ввести в жизнь великие принципы, в том числе свободу слова, собраний и союзов.
Но оно натолкнулось именно на ваше ужасающее варварство, на вашу нетерпимость, на вашу безмерную наглость.
Эта наглость была своего рода бедствием ещё в древнем Риме. Великому Цицерону приходилось говорить речи, неприятные Евреям, вполголоса из страха пред еврейским галдёжем, шипом и свистом. Это было задолго до разрушения Иерусалима. Последнее явилось как переполненная чаша терпения благородного народа, который увидел себя в осаде со стороны сирийских паразитов. Если Жиды покушались на свободу слова римских граждан, то что же говорить об уважении ими свободы русских граждан! Русское правительство в 1905 г. пробовало упразднить себя, и что же вышло? Прежде всего, самые учёные учреждения, университеты, академии, институты с титулами «Императорских» сделались центрами преступнейшей революционной пропаганды.
Все мы помним, как с эстрады актовых зал этих учёных учреждений шли воззвания к бунту, к грабежу военных арсеналов, к захвату казначейств и банков, к убийству властей и т.п. Невозможна была никакая попытка возразить на эти вопли дикарей или протестовать против замышлявшихся злодейств. Даже самое сдержанное несогласие заглушалось рёвом жидо-бунтарей.
Не только шик и свист и всевозможное сквернословие, но побои и увечья угрожали тем, кто на основании великого принципа «свободы слова» позволили бы себе сказать что-нибудь несогласное с бунтарями. И эта революционная вакханалия, допущенная тогдашним либеральным правительством, длилась месяц, если не больше. Стало быть, нельзя обвинять русскую власть в недостатке терпимости. Был тогда проделан грандиозный опыт и он плачевнейшим образом не удался.
Едва лишь от общества отошла полиция, как тотчас же из недр этого общества выступили радикальные держиморды и схватили даже искренних либералов за горло. Какие-то тёмные отбросы, какие-то молодые люди в студенческих фуражках, в грязных куртках и отрепьях господствовали во всех собраниях, неистово рукоплескали кровожадным ораторам и устраивали оглушительную травлю тем, кто не хотел крови.
Печать? Печать превратилась тогда в буйное отделение сумасшедшего дома. Нельзя было сесть в конку или пройти по улице, чтобы куча мальчишек не совала вам грязные, будто бы «сатирические» листки, где пером и карандашом жидовская шайка предавала оплеванию и поруганию всё, что в России держалось порядка и установленного закона.
Смрадная волна этой жидовской печати окачивала наши большие центры с ног до головы ежедневно, не только пачкая воображение народных масс, но и заражая его опасным ядом. И всё это проделывалось во имя свободы слова, т.е. терпимости к чужим мнениям. Поистине, только больному еврейскому племени, отверженному Богом, доступно подобное извращение понятий!
То, что произошло нынче в Михайлов день в Дворянском собрании, должно убедить правительство в очевидном для всех факте: Петербург ещё не вычищен от революции. Зараза ещё присутствует. Она гнездится в тех же слоях, что шесть лет назад, и малейшая оплошность власти поднимает революционную температуру. Убийство П.А.Столыпина вследствие небрежности охраны было крупною оплошностью правительства, и это злодейство отпраздновано по всей линии бунта как блестящая победа. Галдёж еврейский сразу усилился, т.е. усилился террор над благонамеренной, именно национальной частью русского общества.
Жидо-пресса сразу покраснела, точно надулась кровью, жидо-сатира заплевалась и завизжала совершенно как в приснопамятный 1905 год, жидо-ораторы и жидо-профессора опять загремели нараспашку, и вольнонаёмные шабесгои, вроде одного постыдного князя, опять пресмыкаются пред инородцами. Пока ещё нет уличных митингов и забастовочных процессий, но они завершают брожение: на другой день после них следует уже открытый бунт. Сейчас мы переживаем подготовительные прелюдии.
Как и всякое движение, смута завязывается с более лёгких выступлений. Эти выступления начались ещё при покойном Столыпине—достаточно назвать похороны Муромцева, студенческие обструкции и забастовки. Столыпин лишь незадолго до смерти примкнул к национальному течению, а ранее того сделал множество поблажек смуте.
Именно при Столыпине расцвела, например, «копеечная» печать, почти сплошь левая. «Газета-Копейка»—чисто еврейское изобретенье и есть паразит почтового ведомства, т.е. паразит казны. Читатель благоволит сообразить, можно ли продавать газетный лист по копейке, если даже открытое письмо—с ладонь величиной—пересылается по почте за три копейки. Очевидно, по крайней мере ¾ веса этого жидовского издания пересылается на казённый счёт в силу каких-нибудь формальных оснований, допущенных в виде исключения. Между тем, этою жидо-кадетской «Копейкой» и её родичами завалена буквально вся Россия. Изо дня в день в самую толщу народную проникает эта мутная эссенция, одуряющая деревенского мужика иной раз хуже водки.
При Столыпине же расцвела жидовская сатира, подвергающая клеветническому глумлению национальный и патриотический лагерь. Состоялось как бы безмолвное соглашение: жиды-клеветники не трогали Столыпина, и он не трогал их, но это соглашение спасало их и не спасло его.
При Столыпине же расцвели народные кинематографы, как отрасль новой еврейской промышленности, и эти кинематографы сделались тоже одним из могучих средств создавать настроение масс. Путём кинематографа вся Россия, например, была привлечена к демонстрации в честь Муромцева. Путём кинематографа освещаются и русские и иностранные события так, как это выгодно Евреям.
При Столыпине же укрепились так называемые народные «университеты», где иной раз к ложке научного мёду прибавляется бочка политического дёгтя.
При Столыпине же вошли в обычай радикальные псевдоучёные съезды вроде съезда психиатров, занимающиеся политическими протестами.
Как искренний конституционалист, Столыпин не хотел мешать всякому сколько-нибудь законному проявлению жизнедеятельности общества, начиная с «родительских комитетов» и студенческих клубов и кончая всероссийскою деятельностью разных «лиг» народного «образования», т.е. политической пропаганды. Излишняя терпимость Столыпина к этой разрушительной работе мне казалась большой ошибкой. Накопление безконечно малых уступок интегрируется наконец в большую капитуляцию.
Если полководец на манер Куропаткина плачет при виде солдат, убитых в сражении, если первое, что ему хочется, это ослабить огонь,—то лучше ему отказаться от власти и заняться каким-нибудь мирным промыслом. В славословиях одного неприличного князя, который открыто радуется, что убили Столыпина, нет человеческого смысла и ещё меньше совести, но если бы продолжалась та система, от которой начинал отказываться сам Столыпин,—если бы продолжалась система поблажек и ежедневных либеральных уступочек, то конечно, она привела бы Россию ещё раз к 1905 году.
Пора правительству готовиться к выборам в четвёртую Думу. Эти выборы покажут, имеем ли мы в лице нового кабинета сильную власть, или только играющую роль сильной. Оба руководителя предстоящей операции—В.Н.Коковцов и А.А.Макаров—люди опытные, сдержанные и любящие достигать поставленные ими цели, но выступать с тактическими мерами им следует возможно раньше.
Скандал в Дворянском собрании, подобно менее эффектным политическим демонстрациям, доказывает, что жидо-революционеры не дремлют, что они готовятся, что в ожидании выборной борьбы они воспитывают предвыборную толпу.
Оживлена пропаганда «левых» идей всяческими способами. Издаются крепко начесноченные народные листки, альманахи, календари, брошюры, картины. Читаются доклады и лекции. Собираются деньги, устраиваются погружения агитаторов в народ и пр., и пр.
Правительству, не пугаясь воплей еврейской печати, следует в отношении всего этого сыграть роль «задерживающих центров» мозга. К несчастью, работа правительства значительно осложняется голодным бедствием, охватившим Восток России. Уж конечно, еврейский лагерь использует наше народное отчаяние во всей мере. Но талантливо налаженная помощь голодающим может перестроить народную психологию на другой тон.
В.Н.Коковцов имел мужество отказать в организации помощи голодающим со стороны частных лиц и земских учреждений. Под флагом «помощи» тут пошла бы, конечно, необузданная агитация за казённый счёт. Кормили бы на государственные средства и возмущали бы против того же государства. Взяв на себя монополию помощи, правительство монополизировало за собой и ответственность за все неудачи. Не страшась этой ответственности, г. Коковцов, может быть, добьётся тех же блестящих успехов, что А.В.Кривошеин в деле землеустройства.
При энергии и таланте, мне кажется, правительство могло бы на деле доказать народу, что радикальная болтовня есть болтовня, а хорошо налаженная власть есть единственный способ вызволить народ из всякой беды, долговременной и случайной.
И народ, и общество нуждаются в воздействиях на них, нуждаются в воспитании, в культуре. Неужели через 200 лет после Ломоносова нет иного способа воспитания России, как жидовский террор?
============================
В тему: О масонстве Ленина - https://dzen.ru/a/aJhT7zzrFG4JP0mR