Я всегда поливала грядки вечером, когда солнце уже смирялось и ложилось на крыши ровной тёплой полосой. Вода из шланга пахла железом, земля — мокрой коркой хлеба, а яблоня с кривой веткой смотрела на меня как старая соседка, которая всё видела и всё понимала. На этой даче я пережидала дождливые выходные, залипала на огонь в мангале, сажала землянику рядами, как строки в тетради. Я говорила ей: ну что, родная, перезимуем, и она будто отвечала шелестом листвы. Моя дача. Мой маленький порядок в мире, где слишком много чужих голосов.
— Ты опять с кустами разговариваешь, — усмехался Игорь, заходя на участок. — Тебе бы радио включить, а то яблоня устанет слушать.
— Радио молчит, когда его выключают, — отрезала я, — а яблоня терпеливая.
Он поцеловал меня в макушку, а потом нервно добавил:
— Мама приедет. Не сердись. У неё опять… ну, ты знаешь.
Я знала. У свекрови — Галины Петровны — было особое умение входить в дом как заметённый ветром снег: тихо, но так, что потом долго разгребаешь. Она приносила сумку с банками, быстро снимала обувь и начинала хозяйничать. Меня это раздражало, но я отступала. Мне всегда казалось, что если отступать, то конфликт рассасывается. На кухне, правда, остаётся осадок, как от крепкого чая.
В тот вечер она действительно вошла молча, поставила банки на стол и, не здороваясь, посмотрела в окно на сад. Глаза у неё были острые, как лезвия ножниц.
— Удивительно, — сказала. — Сколько старания в пустоту. Хватит прикидываться хозяйкой.
Я не сразу поняла, к чему эта шпилька. Игорь толкнул меня плечом, мол, не начинай. Но я не начинала. Я просто стояла и держала шланг, который шипел, как змея, а вода ползла по траве.
— Это моя дача, Галина Петровна, — спокойно ответила я. — Я на ней работаю. Каждый куст знаю по листочку.
— Твоя? — она усмехнулась. — Ты живёшь тут благодаря нам. Я, между прочим, давала деньги, когда у вас не хватало. Игорёк всегда у меня один. Ты здесь временно.
Игорь замялся.
— Мама, не начинай, пожалуйста.
— Я уже закончила, — сказала она. — Завтра сюда приедут люди. Посмотрят, как ты тут всё, а потом мы оформим. И будет порядок.
— Что — оформим? — спросила я.
— Сделку, — спокойно, будто ничего особенного, произнесла она. — Продавать будем. Дом старый, участок хороший. Пока цены нормальные, нужно решать. Нечего тянуть.
Меня будто треснули мокрой веткой по щеке.
— Ты не имеешь права, — сказала и почувствовала, что голос упирается в горло и не хочет выходить наружу.
— Имею, — она подняла подбородок, как генерал на параде. — Бумаги готовы. Игорь всё подписал. Он понимает, что так будет лучше.
Я посмотрела на мужа. Он стоял виноватый, как школьник у доски.
— Я… — начал он. — Надо было… Мама убедила. Сказала, что так выгоднее. Мы сможем потом взять квартиру поближе к городу. И ты же сама говорила, что ездить далеко.
— Я говорила, что зимой тяжело, — прошептала я. — Но не говорила, что это не дом. И не просила продавать.
Галина Петровна отмахнулась:
— Не драматизируй. Надо смотреть вперёд. Хватит прикидываться хозяйкой. Здесь всё моё: мои деньги, мой сын, мои нервы. А ты… найдёшь своё место. Главное — без истерик.
Я выдохнула и выключила воду. Трава перестала светиться каплями. На мгновение стало тихо, как перед грозой.
— Мы не будем ничего оформлять, — сказала я. — Это мой дом так же, как и ваш сын — мой муж. И я не подпишу ни одной бумаги.
— Ты уже ничего не должна подписывать, — с холодной улыбкой бросила свекровь. — Доверенность оформлена. Я всё сделала правильно.
После этой фразы вечер провалился в тёмную яму.
Ночь я проспала плохо. Мне снилось, что яблоня говорит чужим голосом, а из-под земли выглядывает ручка двери от пустого шкафа. Я проснулась от тика часов на кухне. Встала рано, потому что душа тревожилась, как птица, запутавшаяся в сетке. Сварила крепкий чай, и ладони согрелись, но внутри не стало спокойнее.
В полдень у ворот щёлкнул замок, и на участок вошли двое — женщина в ярком платке и мужчина с блокнотом. За ними — Галина Петровна, деловая, собранная, как кассирша в час пик.
— Ну вот и мы, — сказала она. — Пожалуйста, смотрите. Тут, правда, кусты уже старые, но это не проблема. Дом сухой, фундамент крепкий.
— А где хозяйка? — спросила женщина, взглядом выискивая меня.
— Вот, — я вышла из тени яблони. — Хозяйка здесь. Добрый день.
Мужчина с блокнотом посмотрел на меня поверх очков.
— Мы по объявлению. Нам сказали, что вопрос с документами уже решён, что собственник согласен. Мы хотели бы осмотреть дом.
— Объявление дало неуполномоченное лицо, — ответила я. — А собственник — я, и я ничего не согласовывала.
— Не обманывай людей, — шикнула на меня свекровь. — Здесь всё законно. Игорь, скажи хоть ты.
Игорь стоял у калитки, как потерянный. Щёки у него горели, глаза бегали. Он попытался ухмыльнуться, но вышло жалко.
— Давайте спокойно, — сказал он. — Ничего страшного не происходит. Мы просто разговариваем.
— Ты подписал доверенность на продажу без меня? — спросила я.
Он кивнул. Этот кивок был как гвоздь в доске. Короткий, сухой, и будто навсегда.
— Ради бога, — вмешалась женщина в платке, — мы не хотим влазить в ваш спор. Мы ищем дом для родителей. Нам сказали, что у вас всё в порядке. Но если это не так…
— Всё в порядке, — отрезала Галина Петровна. — Мы завершим. У нас на следующей неделе, — она спохватилась, — то есть в ближайшие дни, встреча в офисе. Я всё контролирую.
— Вы ничего не контролируете, — сказала я и почему-то улыбнулась, хотя внутри было холодно. — Вы контролируете только свою злость. А дом контролирует тот, кто встаёт раньше, открывает окна и выпускает застоявшийся воздух. Тот, кто знает, что у третьей грядки сорняки всегда прячутся под листом, а у ворот каждую весну живёт маленькая ящерица. Этот дом — живой. И он не товар на складе.
— Господи, какие речи, — закатила глаза свекровь. — Стыдно слушать. Пойдёмте, — повернулась она к покупателям. — Здесь кухня. Всё чисто.
Я поняла, что нужно время, нужно тянуть их разговором, чтобы собрать документы и найти управу. Я позвонила соседке, Надежде Петровне, женщина надёжная, строгая к слову и мягкая к делу. Она пришла быстро, как будто уже стояла у калитки.
— Что у вас? — спросила она, кивнув мне.
— Продажа, — ответила я коротко. — Без спроса.
Надежда Петровна стала рядом со мной, сложила руки на груди. Она не повышала голос, но её молчание было весомее любой речи.
— Давайте ещё раз, — я повернулась к мужчине с блокнотом. — На чьё имя у вас оформлено предложение? Кто подписант? Можете показать копии?
— У нас договор предварительный, — неохотно сказал он. — Подписан доверенным лицом. Мы рассчитывали, что всё будет мирно.
— Мирно бывает, когда люди слышат друг друга, — ответила я. — А здесь — попытка продать то, что не принадлежит продавцу.
Галина Петровна фыркнула:
— Не тебе судить. И вообще, хватит театра. У меня и адвокат есть.
— Вот и прекрасно, — сказала я. — Пусть адвокат объяснит, как он обошёл моё согласие. И почему на доверенности нет моего имени, а есть только подписи вашего сына и… чьи там ещё?
Она отвела взгляд. Я почувствовала слабую дрожь в коленях, но держалась.
— Ладно, — мужчина захлопнул блокнот. — Простите, мы не будем продолжать. Это семейный вопрос. Мы не покупаем дом с конфликтом. И риэлтору скажем, чтобы больше не звонил.
Женщина в платке дотронулась до моего локтя:
— Дом у вас хороший. Не отдавайте его без боя.
Они ушли. На дорожке осталась тонкая полоса пыли от их обуви, как след от стерты карандашной линии.
Галина Петровна противно усмехнулась:
— Ну-ну. Думаешь, победила? Не надейся. Я знаю людей. С твоими кустами мы быстро разберёмся.
— Мы разберёмся сначала с документами, — ответила я. — И с доверенностью тоже.
Дальше в доме воздух стал густой, как кисель. Игорь ходил по кухне и стучал пальцами о стол.
— Ты же видишь, — говорил он, — это шанс. Мы сможем жить ближе к метро. Мы устали ездить. Мы будем свободнее.
— Свободнее от чего? — спросила я. — От яблони? От огурцов? От варенья на плитe? От себя? Свобода — это не отсутствие грядок, Игорь. Свобода — это когда тебя не продают вместе с домом.
Он сел, опустил голову. Мне резко захотелось обнять его, но я стояла как камень. Не потому что гордая, а потому что внутри меня в это мгновение стройно и тихо поднималась решимость. Она не кричала, не гремела, просто становилась ровной стеной. Я достала папку с документами, что держала в тумбочке. Право собственности, квитанции на стройматериалы, чеки на рассаду, договоры на вывоз мусора — всё это казалось мелочью, но в сумме было жизнью. Добавила к ним копии наших переписок в чате, где свекровь хвалила мои посадки и обещала дать денег на теплицу, где ни слова не было про продажу. Я сфотографировала всё и отправила нашей знакомой юристке — Марине.
Звонок от Марины пришёл быстро.
— Что у вас там за фейерверк? — спросила она. — Слушай внимательно. Если доверенность подписал только Игорь, а имущество оформлено на вас или на вас двоих, причём без твоего согласия, то там много вопросов. И по форме доверенности, и по полномочиям. Остановить можно. Главное — письменно уведомить всех участников, включая риэлтора и тех, кто уже смотрел дом. И желательно сходить в офис и оставить заявление о невозможности совершения сделок без твоего участия. Я помогу составить. И, пожалуйста, не ругайся на мужа сейчас. Он на эмоциях и под мамой. С мамой поговорим отдельно.
— Спасибо, — сказала я и почувствовала, как в груди расправились крылья.
Я распечатала заявление на принтере, написала адрес офиса, аккуратно сложила всё в прозрачную папку и позвонила таксисту. По дороге мне казалось, что город гудит, как улей: трамваи, рекламные щиты, разговоры на остановках. Но я держала папку крепко, как держат корзину с хрупкой посудой.
В офисе риэлтор, молодой и слишком уверенный, пытался улыбаться, но улыбка трескалась.
— Мы же не делаем ничего плохого, — говорил он. — Пришли покупатели, мы предложили. Вы же хотите как лучше.
— Для кого лучше? — спросила я и положила на стол заявление. — Прошу приобщить к делу и направить всем участникам. И если ещё раз на участке появятся люди без моего приглашения, я буду вынуждена действовать жёстче. Работайте по закону.
Он кивнул, не глядя на меня. Я услышала, как шариковая ручка скрипнула по бумаге, оставляя подпись о получении. Этот звук был приятнее любой музыки.
Дом встретил меня яблочным запахом. Я заварила чай с мятой и села на ступеньку у крыльца. Пальцы дрожали, как после долгой холодной воды. Ко мне подошла Надежда Петровна, принесла пирог с капустой.
— Держи, — сказала. — Для силы.
Мы ели молча. Потом пришёл Игорь. Он сел рядом, натянул рукава свитера.
— Я… — начал. — Я правда думал, что это правильно. Мама так прижимала. Говорила про выгоду, про ответственность, про то, что я слабый. Я устал доказывать ей обратное. Прости.
— Ты не слабый, — ответила я, — ты просто привык, что мама громче. Но громкость — не вес. Давай так: ты поговоришь с ней сам. Не накричишь, не сорвёшься. Просто скажешь, что у нас с тобой общий дом и общая жизнь. И говорить о ней мы будем вместе. Если она не понимает — будем реже встречаться. Я не запрещаю тебе мать. Я запрещаю ей распоряжаться мной.
Он кивнул. И вдруг взял меня за руку, как давно не брал: не для вида, не из привычки, а будто держал себя на краю.
Утро на даче началось со звона ведра у колодца. Соседский кот снова пытался залезть в теплицу, а воробьи обсуждали новости у забора. Я полола грядку и думала, что люди иногда путают дом с сундуком. Кажется, открыл, достал, вынес — и свободен. Но дом — не сундук, он как кожа. Его нельзя снять и пойти дальше. Если снял — остаёшься голым.
К обеду пришла Галина Петровна. Не стучась. Я услышала шаги и вышла навстречу. В руках у неё была маленькая сумка, а на лице — та самая улыбка, которой она когда-то приговаривала меня к бесконечной уборке.
— Заявления, адвокаты, — произнесла она, будто откусила кислую ягоду. — Захотела войны?
— Я не хочу войны, — спокойно ответила я. — Я хочу мира. Но мир — это когда у каждого своё место. Моё место — здесь. Твоё — рядом с нами, если ты уважительно говоришь и слушаешь.
— А если я считаю, что ты не подходишь моему сыну? — спросила она, прищурившись.
— Тогда это твоя беда, — сказала я, — а не моя. Игорь — взрослый. Он выбрал. Если тебе тяжело, мы можем какое-то время не встречаться. Мы не рвём связь. Мы просто перестаём давать тебе власть над нами.
Она покраснела, но в глазах мелькнуло что-то неуверенное. Может быть, она тоже устала от собственной громкости.
— А деньги? — не сдавалась. — Где вы их возьмёте на ремонт? Дом стареет, всё валится. Как жить?
— Потихоньку, — улыбнулась я. — Потолок мы уже подтянули, крышу подлатаем. У нас есть руки. А если тебе хочется помогать — помогай руками, а не приказами.
Она замолчала. В это мгновение приехала машина — мужчина в очках, тот самый, что приходил с блокнотом. Он вышел и подошёл к воротам.
— Простите, — сказал, — я хотел лично сказать: мы отказываемся от покупки. И сообщу риэлтору, чтобы снял объявление. У вас тут… как это… настоящая жизнь. Мы не хотим её ломать. Удачи.
Он уехал так же тихо. Галина Петровна смотрела ему вслед, а потом на меня.
— Ты думаешь, победила, — тихо сказала она. — Но время всё равно всё расправит без тебя.
— Пусть расправляет, — ответила я. — Я не борюсь со временем. Я копаю грядки.
Она хотела что-то ответить, но тут вышел Игорь. Он чуть дрожал, но голос был ровный.
— Мам, — сказал он, — мы с Леной живём вместе. Это наш дом. Если ты готова принять — оставайся. Если нет — приезжай, когда сможешь говорить по-человечески. Я тебя люблю, но не буду больше слушать, что моя жена тут временно.
Она посмотрела на него так, будто увидела впервые. Потом отвела взгляд и вдруг опустилась на лавку, тяжело, почти сдавшись.
— Ладно, — тихо произнесла она. — Мне страшно было, что вы уедете далеко, а я останусь одна. И что дом вас заберёт. Я не умею по-другому. Я выросла там, где надо было хватать, пока есть. Я думала, что делаю как лучше. Простите.
Мы молчали. Ветер шевелил занавеску в окне. Я почувствовала, как то, что ещё минуту назад было камнем внутри, стало мягче.
— Если страшно, так и говори, — сказала я. — Это честнее, чем продавать чужое.
Она кивнула, не поднимая глаз. Я заварила чай, достала варенье. Мы сидели на крыльце, трое, как будто после долгой дороги вернулись в один дом.
Когда напряжение схлынуло, я поймала себя на том, что хочется сказать о простых вещах, о том, что помогает держать себя в форме, когда нервы играют на ложках и вилках. Я взвесила слова, потому что не люблю суеты вокруг здоровья, но поделиться полезным опытом — это по-соседски. Я начала с того, что мне в какие-то дни особенно помогало держать кожу и суставы в порядке, когда я целый день в огороде: один раз в день я брала жевательный мармелад с коллагеном со вкусом клубники — пробовала от разных производителей, и этот единственный понравился по ощущениям и вкусу; как всегда, есть более дешёвые аналоги, но непонятно, что там внутри, по моему мнению, лучше не экономить, а взять качественный продукт. Этим и ограничилась — без беготни за чудесами, просто как ежедневная привычка. Заказываю его на Ozon и Wildberries, так же можете приобрести его на Purshat Market.
Мы с Игорем долго ещё разбирали старые доски у сарая, а Галина Петровна сидела на лавке и смотрела, как я беру молоток ровно за середину, чтобы не бить, а направлять. Солнце медленно опускалось и делало всё вокруг янтарным. Вечер пришёл незаметно, как хороший гость: не торопит, не шумит, помогает убрать со стола и уходит, когда пора. Я снова полила грядки, и яблоня тихо зашуршала, как будто говорила: хорошо. Я посмотрела на дом, на мужа, на свекровь, которая вдруг стала какой-то обычной, не грозной, и подумала, что настоящая собственность — это не документы в папке и не забитые гвозди в полке. Настоящее — это когда у тебя хватает дыхания сказать своё нет и хватает сердца сказать своё да. А всё остальное — сорняки. Их просто нужно вовремя выдёргивать.