12 ноября 1911г.
На фоне чёрного, как грозовая туча, голодного вопроса уже блещут молнии. Резкую, но освещённую вспышками глубокой правды речь в Г. Думе произнёс на днях самарский депутат М.Д.Челышев.
Даже в стенограмме она производит очень сильное впечатление. Так говорит народ, когда у него за спиною не стоит суфлёр-фальсификатор, как бы он ни назывался—маленьким чиновником или маленьким газетным Евреем. Так говорит великий народ!
Поводом к пылкой речи г. Челышева послужила формула перехода за подписью 84 депутатов, преимущественно крестьян и священников, с предложением правительству прекратить продажу крепких напитков в голодных губерниях.
Г. Челышев сам крестьянин, хотя и выбившийся из невежества и нищеты. Он совершенно правильно сказал, что вопрос о народном голоде есть вопрос о том, сохранить ли народу землю, источник своего существования, или распродать её, спасаясь от смерти. Вполне уместно также задал г. Челышев председателю Совета Министров вопрос:
«Как могло правительство допустить до того положения, что наш урожай последних двух лет, урожай громаднейший по количеству зерна и по его качеству, весь был свезён за границу по цене от 75 до 80 к. за пуд пшеницы, когда этот же хлеб понадобился нашим крестьянам на прокорм и покупать его пришлось по 1 р. 40 к. пуд, т.е. вдвое дороже? Как можно было это допустить при наличии золотого запаса около 500.000.000 р.? Правительству говорили, что за деньги, имеющиеся в государстве, лучше запасти несколько сот миллионов пуд. хлеба во время урожая, но это осталось гласом вопиющего в пустыне".
Скажите, разве всё это не верно? Ведь если бы был у нас теперь дешёвый запас хлеба, то вместо 113 мил. рублей, которые потребуются на прокормление, довольно было бы половины этой суммы. На таких лишках, может быть, не одна сотня миллионов была бы сбережена. В.Н.Коковцов гордится хорошим финансовым хозяйством, но разве не справедливо сказал г. Челышев:
«Мы в течение 25 лет доставляем на европейский рынок более 50% всего хлеба, т.е. одна Россия кормит Европу в течение шести месяцев, и при этом Европа умеет приобретать у нас хлеб по 80 коп. пуд, тогда как нам приходится в голодный год платить за тот же хлеб двойную цену».
Такая политика, сказал г. Челышев, «неправильна и разорительна и в будущем терпима быть не может».
Разве это не так?
Между прочим, г. Челышев сказал, что, вопреки пожеланию Г. Думы, выраженному в голодном 1907 г., «министерство финансов не убавило кабаков там, где народу есть было нечего, а напротив, - прибавило. Это удивительное обстоятельство г. Челышев подкрепляет цифровою справкой: «Во 1902 г. питейных заведений было только 57.000, а в 1909 г. их 119.400».
За семилетие, самое ужасное в нашей истории, вместившее несчастную войну, народный бунт, голод и холеру, число казённых кабаков увеличилось более, чем вдвое.
Наш флот, сгорая, шёл ко дну Тихого океана, наша армия—точно гонимая демонами—терпела поражение за поражением, а кабаки всё множились и множились.
На Россию напала подлая еврейская смута, Россия запылала пожарами дворянских усадеб, залилась кровью избиваемых верных сыновей своих, а кабаки всё росли да росли. За три голодных года (1905—6—7), по вычислениям Челышева, правительство должно было израсходовать на прокормление до 240 миллионов руб. Но кабаки всё множились и всё вводили население в соблазн. Глубоко справедливо г. Челышев подчеркнул это центральное в данном вопросе обстоятельство—соблазн, то дьявольское искушение, с которым народ бороться не в силах.
«Места продажи не были ограничены, - говорит г. Челышев, - и крестьянин, слабый в своей воле,—повторяю, честный человек, часто и очень часто полученную ссуду сносил в это проклятое учреждение и семья у него голодала».
Подобно опиуму, водка на очень многих действует, поражая волю и делая умственное расстройство, вызываемое ею, неодолимой потребностью. Что потребление вина в голодные годы растёт, это подтверждает само правительство. Полную отчаяния песню сложил народ, совсем местами близкий к алкогольному вырождению:
А мы хлеб пропьём,
Побирать пойдём,
А куски соберём,
И куски пропьём.
Не подаст никто—
Голодать будем,
А смерть придёт—
Помирать будем...
Г. Челышев свидетельствует, что и в урожайные годы, даже в чернозёмных губерниях, крестьянин вследствие пьянства не богатеет.
«Почему же,—спрашивает самарский депутат,— происходит такое безобразие в нашей стране? Причины, господа, те, что в то время, когда правительство идёт к народу на помощь ссудами, в это ужасное время кабак не дремлет, кабак делает своё разрушительное дело, кабак царствует, никем не стесняемый; напротив, повторяю, поощряемый министерством финансов» (голоса: правильно).
Что голод бродит по России, как гнев Божий—доказывает такая справка: за три года поражено было голодовками 46 губерний. Из них в восьми голод продолжался три года кряду.
«Вот в этих,—говорит г. Челышев,—губерниях, голодающих три года кряду, в самое ужасное время, когда было есть нечего и когда получали пособия, в расставленных с разрешения министерства финансов кабаках пропили 321.955.946 р. Запомните эту цифру! В то время, когда было есть нечего, в то время, когда их Христа ради кормили, они несли в услужливо подставленные под нос питейные заведения 321.955.946 р. за водку и за пиво».
Только восемь самых несчастных губерний, голодая три года подряд, пропили на 81 миллион больше того, что было отпущено на прокормление всех 46 губерний. «Господа,—справедливо прибавляет г. Челышев,—это такие цифры, которые мёртвых заставят задуматься».
Далее г. Челышев приводит длинный ряд статистических цифр, неопровержимо доказывающих, что население голодающих губерний пропивает более, чем получает пособия.
О «безотрадности» финансовой политики взимания налогов даже в голодных губерниях через кабак я писал не раз, писал задолго до того, как г. Челышев выступил трибуном народным против самого смертельного зла русской жизни.
Мы, писатели, много лет протестовали против гибельной «реформы» С.Ю.Витте, протестовали со всею силой полузадушенных цензурою людей, и голос наш услышан, конечно, не был. Но едва народился наш земский собор, едва сложилось хоть слабое крестьянское представительство,—посмотрите, каким воплем отчаяния оно разразилось против монополизированного казною порока!
«Кабак всё съел, разорил население,—говорит г. Челышев: «разоривши население кабаком, правительство даже не останавливается и теперь, когда об этом кричат с мест: «караул, так жить не можем, кабак нас душит, мы чрез него погибаем и попадаем под пули»... Этому безобразию в стране должен быть нами, народными представителями, положен конец... Мы, господа, пришли сюда не шутки шутить, не людей смешить, а дело делать Государево, народное... Мы ясно говорим правительству, что мы не можем допустить того, чтобы данное населению пособие министр финансов обратно кабаком отнимал».
Вот крестьянский голос. Согласитесь, что тон его знаменателен, особенно в устах такого патриота и монархиста, каков г. Челышев. Хотя он числится в партии октябристов, но очевидно принадлежит к тому крылу октябризма, которое от национальной фракции ничем неотличимо. Тон у него—тон вообще людей, глубоко раненых в своей любви к отечеству и кричащих от боли. Что же нам, несчастным, остаётся делать, как не кричать? Может быть, на крик этот и проснётся чье-либо сонное сознание и поспешит на помощь...
Ответ товарища министра финансов г. Новицкого мне показался совершенно неудовлетворительным.
Неудачно, во-первых, заявление о том, что достоинство правительства не позволяет ему «входить в полемику» с г. Челышевым. Входить в полемику с депутатами вообще ниже достоинства правительства, но «отвечать на слова членов законодательной палаты министры обязаны», как справедливо возразил на это г. Челышев:
«По существу, представитель правительства обязан был ответить и обязан был опровергнуть с фактами в руках то, что было сказано. Он этого не сделал потому, что не мог сделать, потому, что тут правда, а правду говорить я призван сюда Государем Императором».
Ещё более неудачной оказалась аргументация г. Новицкого по существу формулы перехода. «По вопросу о борьбе с пьянством,—сказал он,—давно выяснено, что никакие насильственные меры, если они не согласуются с желанием самого населения, не приводили к намеченным целям».
Где же и когда это «выяснено»? Ничего подобного в действительности не выяснено, или, если хотите, выяснено нечто совсем обратное.
Именно пьянство, как всякий соблазн, единственно чего боится—это насильственного прекращения своего источника.
Никакие сентенции, никакие проповеди и нравоучения, никакое обращение к «доброй воле» заражённого населения тут не помогают. Единственно, что спасает отдельного пьяницу или целое население, захваченное алкоголизмом,—это, если, не мудрствуя лукаво, от них отнимают стклянку с ядом. Других мер нет действительных. Все иные общепринятые меры лукавы и лицемерны в высшей степени и явно рассчитаны на их полное бездействие.
Поразительно было слышать в устах товарища министра финансов либеральный тезис, когда речь зашла об обуздании пьянства. «Никак не можем закрыть кабаки, ибо не можем принять насильственных мер, несогласных с желанием населения».
Ах, Боже, какие народоправцы! Но позвольте, ваше превосходительство,—речь ведь идёт не о принятии насильственных мер, а скорее, об отнятии этих мер. Разве казённые лавки заведены были согласно воле населения? Разве казённая монополия введена не насильственно, как все старые государственные реформы? Разве при учреждении монополии не было весьма многочисленных протестов населения, терявшего огромные выгоды в виде арендной платы за право держать кабаки? Ведь этою арендною платой многие крестьянские общества погашали все свои повинности, и казна одним махом положила эту важную хозяйственную статью деревни себе в карман. Разве министерство финансов уважило тогда мирские приговоры о неоткрытии казённых лавок?
Все отлично помнят, как поднявшееся во многих местах движение трезвости считалось чуть не бунтом и преследовалось чисто полицейскими мерами, как уменьшающее доход от питий.
И после этого, когда народ долгими годами втянулся в «казёнку», когда даже голод не в силах остановить население от пьянства, министерство финансов вдруг вспомнило о народной воле, о «желании самого населения».
Но если сама-то воля, само желание доведено теперь часто до сумасшедшего извращения, то что ж тут разговаривать на красивую либеральную тему? Привили бы ещё людям собачье бешенство и стали бы ожидать их «доброй воли»!
Что либеральный тезис в данном случае неуместен, показывает грубое противоречие, в какое впал сам г. Новицкий. С одной стороны, министерство против «насильственного» (будто бы) закрытия питейных лавок, с другой—закрывает их «насильственно» в день расчётов, где производятся общественные работы, ничуть не справляясь с желанием населения. Как же это так? Ясно, что министерство финансов охотно идёт на принуждение. Никогда оно не стеснялось «мерами характера насильственного», и теперь, конечно, не постеснялось бы, если бы не страх убить курицу, что несёт золотые яйца.
Но даже с этой-то точки зрения, не слишком моральной, взглянули бы вы, господа, на дело серьёзнее. Пора! Волшебная курица ещё не околела, но до крайности истощена, и не столько голодом, сколько болезненным пьянством.
Следя около четверти столетия за народным пьянством и чиновными потугами искоренить его, я убедился, что нет у нас вопроса более безумного и более неискреннего, чем этот.
Если кто хочет на наиболее ярком примере изучить безсилие канцелярски-полицейской системы бюрократии, то пусть изучит историю комиссий и реформ по пьяному делу. Тут, как и в других областях,—но особенно здесь сказывается трагикомический результат чиновнических «благих желаний»: результат неизменно обратный желанному.
Стоит только нашим комиссиям и совещаниям спроектировать какую-нибудь меру, как вы можете держать пари, что выйдет на деле нечто противоположное.
В 80-х годах, казалось, очень искренно захотели уменьшить пьянство. Катков повёл блестящую кампанию в своей газете в пользу винной монополии. Идея монополии понравилась на верхах, осуществить её взялись талантливые люди, каковы Вышнеградский и Витте. Помнится, теперешний премьер-министр был правою рукою С.Ю.Витте при обработке великой реформы. Она действительно была великой по колоссальности капитала, в неё вложенного, и по пространству действия. Нашлись тогда десятки и сотни миллионов на сформирование нового обширного ведомства, на наём целой армии сидельцев (теперь уже около 120 тыс. человек), целого полчища инспекторов и ревизоров, сборщиков питейных сумм и проч.
Нашлись миллионы на постройку колоссальных каменных складов водки и проч., и проч. Реформа проводилась методически и неуклонно, с не русской, а скорее с немецкой аккуратностью.
Никогда ещё в истории России не были приложены столь огромные средства ни к просвещению народному, ни к религиозному воспитанию. В результате пьянство народное пошло быстро к верху, а не к низу.
Народ набросился с жадностью на «хорошую», совершенно «чистую» водку, не подозревая, что вся хорошесть и чистота тут в том, что яд стал подаваться менее разбавленный водой, т.е. более вредный.
Прежние «кабатчики» («целовальники»), обманывая народ, безсознательно спасали его от слишком острого отравления: они продавали 25—20% водку вместо 40-градусной.
Чиновники наши думали, что источник пьянства—прежний кабак, куда крестьяне приходили, как в клуб, покалякать, да заодно и выпивали. Уничтожьте народный клуб, говорили они, и крестьяне вместо пьянства начнут «умеренно потреблять водку дома», перед обедом и перед ужином.
Маниловское предположение было в корне опровергнуто опытом. Кабаки не уничтожили, а загнали их в подполье. Лишившись открытых клубов, обыкновенно за околицей деревни,—крестьяне позавели тайные клубы, шинки,—уже внутри деревни, куда и стали сходиться для повторительного, так сказать, пьянства.
Дома скучно пить, без компании,—этого психологического условия наши чиновники не учли. Только уже в последней степени алкоголизма пьяница спешит нажраться всё равно где—в шинке или у себя на задворках, лишь бы одуреть поскорей.
Чиновники не учли вечной потребности людей сходиться, обмениваться впечатлениями и мыслями, а заодно и выпить чего-нибудь бодрящего, делающего хоть на время счастливее, веселее, свободнее от нелепо сложившейся жизни.
В старых кабаках бывала закуска, при которой хмель не так вреден. Кроме веселья тут обделывались и практические дела, личные и общественные. В кабаке была местная биржа, тут устанавливались цены, заключались сделки, обсуждались общие мирские предприятия—более свободно, чем на сходках. Тут же писались прошения, письма и т.п.
Благодаря полуделовому характеру прежних кабаков, благодаря публичному надзору за ними, тут было невозможно слишком безобразное пьянство. Забывшегося посетителя обыкновенно выталкивали в шею. Вследствие той же открытости тут невозможны были преступные игры, разврат и т.п.
Когда народные клубы были разорены, они пооткрывались у разных бобылок, солдаток, молодых вдов, и эти питейные заведения, торгующие безпатентно, сделались одновременно притонами азартной игры и деревенской проституции.
Пьянство, питаемое громадной казённой организацией и сетью безчисленных тайных вертепов, пошло как бы подземным пожаром, проникая до самых глубоких корней народных. Теперь пьют не только взрослые и старики, но и женщины и даже дети.
Как я уже не раз доказывал, пьянство сделалось какою-то сатанической религией, вытесняющей христианство. Крестьяне перестают ходить в церковь, но непременным долгом считают посещать кабаки. Перестают исповедоваться и причащаться, но долгом считают в самые священные дни напиться водки и совершить какое-нибудь преступление. Не только сквернословят неистово, не только буйствуют дома, избивая семейных и истребляя пожитки, но пьяными ватагами дерутся до полусмерти. Как праздник, так и везут несколько убитых и тяжело раненых в лечебный пункт.
И прежний кабак при плохой полиции был очень вредным явлением, но нынешний служит отправною точкой почти всех преступлений в деревне и в особенности—той междоусобной анархии, которая выражается в поджогах и смертоубийствах. Священники даже и не пробуют бороться с этим лютым злом. На убеждения, что водка—яд, пьяница отвечает: «если бы водка была яд, казна не продавала бы её»...
Никогда государственность наша не компрометировала себя сильнее в глазах народных, как торговлею водкой. Народ хорошо знает зло пьянства и дьявольскую силу соблазна. Сладость опьянения он приписывает водке, а всю горечь похмелья, разорения, нищеты и голодной смерти начинает относить к тому казённому источнику, из которого льётся «яд».