Мария Петровна в третий раз за неделю обнаружила свои помидоры растоптанными, а огурцы — объеденными до самых плетей. Сердце гулко застучало от злости, когда она увидела белую козу соседа, мирно жующую ботву её любимых георгинов.
— Григорий Степаныч! — закричала она, подходя к покосившемуся забору. — Вы совсем совесть потеряли?! Опять ваша проклятая коза всё испортила!
Из сарая вышел высокий худой мужчина лет восьмидесяти пяти. Лицо изборождено морщинами, седая борода торчит клочьями, а глаза — холодные, колючие.
— И чего тебе надо? — буркнул он, даже не глядя в сторону соседки.
— Как чего?! Вы хоть раз извинитесь! Каждую неделю одно и то же! То ваша Машка мои грядки топчет, то яблони обдирает!
— Привязывал я её. Сама убегает. Что я, сторожем при ней стоять должен?
Мария Петровна сжала кулаки. Разговаривать с этим человеком было всё равно что о стену горохом швыряться. Григорий Степаныч жил в их деревне Кузьминке уже лет тридцать, но за всё это время ни с кем не подружился. Более того — он умудрялся постоянно кого-то задевать, обижать, раздражать.
Помню, как моя бабушка жаловалась на подобных соседей. "Есть люди, — говорила она, — которые словно специально посланы нам в наказание. Но, может, и мы им в такое же наказание". Тогда я не понимала этих слов. Теперь — понимаю.
А Григорий продолжал жить по-своему. Разводил костры, когда все окна вокруг открыты, пилил дрова в шесть утра в выходные, а его коза совершенно безнаказанно разгуливала по чужим участкам. Жаловаться в администрацию было бесполезно — старик же её привязывал, что с него взять?
— Доживёт до ста лет, — вздыхали деревенские. — Вон какой крепкий. А хорошие люди один за другим уходят.
— Это потому что вредность консервирует, — хмыкала тётя Клава, чей забор Григорий когда-то снёс трактором, "случайно" не рассчитав поворот.
И правда, старик выглядел на удивление бодрым. Сам таскал дрова, копал огород, лазил на крышу латать прохудившийся шифер. Никогда не болел, врачей не признавал, баню топил через день и пил какие-то травяные отвары из старого термоса.
— Может, он и правда что-то знает? — однажды предположила молодая учительница Анна, недавно переехавшая в деревню. — Может, стоит у него спросить про эти травы?
— Да ты что! — всплеснула руками соседка. — К нему сто раз подходили, просили помочь, поделиться знаниями. Он всех с порога. Говорит: "Разбирайтесь сами, не маленькие".
Я часто думаю: почему люди становятся такими? Что должно произойти в жизни человека, чтобы он отгородился от всего мира колючей проволокой равнодушия? Ведь никто не рождается с каменным сердцем.
Григорий Степаныч действительно всех отталкивал. Когда у его соседа случился инфаркт, все бросились помогать — вызвали скорую, собрали деньги на лекарства. Григорий только фыркнул: "Сам виноват. Водку жрал, как не в себя". Технически он был прав — сосед действительно злоупотреблял. Но говорить такое вслух...
Прошло несколько лет. Деревня постепенно пустела — молодёжь уезжала в города, старики один за другим умирали. А Григорий Степаныч словно и не думал никуда уходить. В свои девяносто он всё так же копал огород, колол дрова и категорически отказывался от любой помощи.
Однажды летним утром он пришёл в сельскую администрацию. Глава Николай Иванович удивился — Григорий никогда не приходил сюда просто так, только по официальным делам.
— Слушаю вас, Григорий Степаныч.
— Помру скоро, — спокойно сказал старик. — Дней десять, не больше. Вот завещание написал. — Он положил на стол потрёпанный конверт. — Участок мой отходит администрации. Делайте с ним что хотите. А козу мою отдайте Ольге, продавщице из магазина. Она добрая, не обидит.
Николай Иванович опешил.
— Григорий Степаныч, вы это... того... может, врача вызвать? Давление померить?
— Не надо мне врачей, — отмахнулся старик. — Я всё знаю. Сердце своё чувствую. Скоро остановится. Ладно, пошёл я.
Он встал и вышел, оставив главу сидеть с открытым ртом.
Странно, правда? Мы всегда думаем, что знаем, когда умрём, — это прерогатива только больных людей или тех, кто устал от жизни. А может, есть какое-то внутреннее знание, которое приходит перед самым концом?
После администрации Григорий зашёл в магазин. Ольга, полная женщина лет сорока пяти, как раз раскладывала на прилавке печенье.
— Добрый день, Григорий Степаныч. Что вам?
— Ольга, — старик неловко переминался с ноги на ногу, — тут такое дело. Коза у меня. Машка. Возьмёшь к себе?
— В смысле? — Ольга вытерла руки о передник.
— Ну... мне уже за ней не уследить. Старый стал. А ты добрая, молоко детишкам пригодится. Вот ключи от сарая, там всё есть — корм, сено. Приходи вечером, я покажу, как её доить.
— Григорий Степаныч, да что с вами? — забеспокоилась Ольга. — Может, я доктора позову?
— Не надо, — старик развернулся и быстро вышел.
Ольга хотела окликнуть его, но он уже скрылся за углом.
Вечером она пришла к Григорию. Старик молча показал ей, как управляться с козой, где что лежит, как правильно доить. Ольга всё записывала в блокнот, а потом спросила:
— Вы точно в порядке? Может, вам плохо?
— Устал я, Оленька, — впервые за все годы она услышала в его голосе мягкость. — Очень устал. Иди уж, завтра приходи утром, покормишь Машку.
На следующее утро Ольга действительно пришла. Дверь была не заперта. Она вошла в дом и сразу почувствовала — что-то не так. Тишина была какая-то особенная, плотная.
Григорий Степаныч лежал на кровати в чистой отглаженной рубашке, руки сложены на груди. Мёртвый. На лице — странное выражение, почти улыбка, какое бывает у людей, которые наконец-то закончили долгое трудное дело.
Когда приехала полиция и скорая, участковый осмотрел дом. Всё было прибрано, вымыто. На столе лежал конверт с надписью "Главе администрации". Внутри — завещание, оформленное у нотариуса в районном центре, и письмо.
Николай Иванович вскрыл письмо при всех:
«Если вы читаете это, значит, я уже ушёл. Жалеть меня не надо, я прожил долго. Слишком долго, если честно. Участок свой завещаю деревне. Копайте в огороде, в северо-восточном углу, на глубине трёх метров найдёте источник. Вода там особенная, целебная. Термальная, с минералами. Я тридцать лет на ней жил, потому и до девяноста дотянул. Сделайте из этого что-нибудь полезное. Может, людям поможет. А то деревня ваша помирает, молодые все уехали. Вода эта могла бы изменить ситуацию. Я проверял её состав в лаборатории лет двадцать назад, анализы прилагаю. Всё легально.
Почему раньше не сказал? Не хотел. Не мог. Не имел права радоваться жизни, когда по моей вине погиб самый дорогой человек.
Меня звали не Григорий Степанович. Моё настоящее имя — Семён Ильич Разумов. Я был врачом. Хирургом. В городе, тридцать лет назад. У меня была жена, Анна. Мы взяли из детдома мальчика, Сашу. Он рос трудным ребёнком, но мы любили его. Думали — исправится, перерастёт.
Не исправился. В восемнадцать лет попал в тюрьму за грабёж. Отсидел пять лет. Вышел. Мы его приняли — куда деваться, всё-таки сын, пусть и приёмный. Я был в командировке, когда он вернулся. Анна осталась с ним одна.
Он требовал денег. Она отказалась. Он ударил её. Она упала, ударилась головой о край стола. Умерла на месте.
Он поджёг дом, чтобы скрыть следы. Но соседи видели, как он убегал. Его взяли. Дали пятнадцать лет. А я... я не смог остаться в том городе. Продал квартиру, сменил документы (у меня были связи, простите за это нарушение) и уехал сюда.
Тридцать лет я думал: почему я его не остановил? Почему не увидел, что он не исправится? Почему взял его, а не другого ребёнка? Почему не послушал директора детдома, которая предупреждала?
Я виноват в смерти Анны. И не имел права жить дальше. Но оказался трусом — не смог уйти следом за ней. Тогда решил: буду жить, но не буду никому приносить радости. Не имею права.
Вот и прожил. Один. Все меня ненавидели, и правильно делали. Специально делал всё, чтобы меня ненавидели. Так было легче.
Но источник... Пусть хоть он кому-то поможет. Это моя последняя попытка искупления.
Простите, если можете.
Семён».
В комнате повисла тишина.
Николай Иванович медленно опустил письмо.
— Господи, — прошептала Ольга. — Он же... Он же просто жизнь себе сломал.
— Не только себе, — мрачно сказал участковый. — Но и нам тоже.
Уже на следующий день началось бурение. Действительно, на глубине трёх метров обнаружили мощный термальный источник с температурой воды около сорока пяти градусов. Анализы, приложенные к письму, подтвердились — вода была насыщена минералами, полезными при заболеваниях суставов и кожи.
Через год на месте участка Григория Степановича открылась небольшая водолечебница. Сначала — просто открытые купальни, потом построили нормальное здание. Люди стали приезжать лечиться. В деревне открылись магазин побольше, кафе, гостевые дома. Молодёжь начала возвращаться — появилась работа.
Григория (или Семёна?) похоронили на местном кладбище. На могиле поставили простой деревянный крест. Без фотографии. Но каждый раз, когда жители Кузьминки проходили мимо, они останавливались и говорили: "Спасибо".
Удивительно, как всё переворачивается, когда узнаёшь правду. Тот, кого все ненавидели, оказался человеком, тридцать лет несущим непосильную ношу вины. Он наказывал себя сам — самым страшным наказанием: одиночеством и нелюбовью.
Я часто думаю о таких людях. О тех, кто прячется за колючей проволокой грубости, за стеной безразличия. Что у них внутри? Какая боль заставила их отгородиться от мира?
Может быть, Семён был неправ, что не пытался найти прощение и продолжить жить полной жизнью. Может быть, он должен был позволить себе исцелиться, а не превращать жизнь в затянувшееся покаяние. Но кто мы такие, чтобы судить? Каждый человек несёт свой крест так, как может.
Водолечебницу назвали "Источник Семёна". Сейчас это одна из самых известных здравниц в области. Тысячи людей каждый год приезжают сюда, восстанавливают здоровье, набираются сил.