Думаю, большинство из нас пописывает "в стол". Я тоже.
Эту повесть я пишу для себя. Если я воплощусь снова на Земле, молю Бога чтобы эта моя рукопись мне как-нибудь встретилась, и я смогла бы ее прочитать. Прочитав, я буду точно знать что к чему и почему в жизни, на что плевать а на что чутко реагировать, и на мякине меня будет не провести уже с самой-самой новой молодости.
Сейчас мне восемьдесят. И, боже мой, как многое я разглядела и понимаю того, чего не знают еще малолетки, то есть те, кому еще нет восьмидесяти.
Фрагментов моей собственной биографии здесь не так много, описание жизненного пути собрано из наблюдений и общения с ровесницами.
*
НАРГУЛЬ БАБА ПРОСТАЯ
Муж поставил чемоданы и сумки на скамейку в беседке, заглянул в сарайчик, оценил двухэтажные нары, и сказал: «Я ненадолго». И уехал в город.
Детей Наргуль сразу прогнала на речку. Димка сказал:
- Пошли, Танька, они тут разговаривать будут.
Схватил с полочки коробку спичек, свистнул Альфу и пошел. Танюха взяла с собой два куска пирога. Значит, дают много времени на разговоры. Мария Семеновна удалилась в свой скворечник.
Мать уселась за стол прочно, и сразу затребовала воды попить. И перекусить чем-нибудь, ах да, пирог вот же ж есть.. Распаковала чемодан, стала вещи вынимать на лавку складывать.
Сразу начались обвинения. Мол, бросила одну на старости лет!
Воду и суп Наргуль подала, но на упреки пришлось давать отпор, говорить ей, мол, вот зря ты со мной таким тоном разговариваешь, сволочишь, рискуешь. Я ведь твой хлеб не ем, это ты явилась мой хлеб есть, причем, незаслуженно. Батогом бить тебя не стану, конечно, но вот возьму да исчезну от тебя. Выгоню, или сама сбегу. Учти, если я тебя тут одну брошу, тут любой гопник обидит, и перевязать твои раны некому. И вот такого супа тебе взять будет неоткуда, ну угостят раз-другой, а на шею тебя сажать дураков не найдешь.
Вернулся откуда-то муж, сказал с наигранной бодростью: «О, тут супчик! Не угостишь голодного мужа?».
- Садись.
Тут и Павел на обед прибыл.
- У нас гости?
- Садись, Паша, у нас суп с потрошками.
Муж агрессивно спросил:
- А это кто?
Наргуль ответила:
- Сосед. Он эту беседку построил, и скамейки, и сарай. Половину своего сарая мне с детьми выделил Христа ради. Чтобы нам было где приткнуться.
- И теперь он моих детей леденцами с потной ладошки угощает? Давай, собирайся, домой поедете.
- Нет. И даже не думай.
- Ну каюсь я, каюсь, иногда срывался, позволял себе, ну сколько же можно меня за это казнить!? Клянусь, пальцем никогда не трону, слова плохого не скажу! Ты ж и за детей решаешь, а я ж им отец, тебе надо детей без отца оставить!?
- Дети как сами решат. Простят тебя, выберут тебя, ну и уедут с тобой жить. А я не могу, я все-все помню, и всегда буду помнить, так что не взыщи, я не хочу тебя.
Мать тоже вякнула,
- Детям нужен дом, нужны нормальные отец и мать. И бабушка нужна. У тебя шанс, а ты детьми, семьей пошвыриваешь!
- А ты б помолчала! Ты вышвыривала меня на улицу, на потеху гопоте, да меня же за это и позорила перед соседями, шантажом изводила… Что я могла, школьница, девчонка, сделать с бандой, одна? Да они еще и грозили что всем расскажут… Как мне жить было, со всех сторон презрение и издевательства! Мне только повеситься оставалось…
Муж вдруг подумал: и я выпнул. Нехорошо получилось.
- Не надо было заслуживать! - завопила мать. - Избалованная, ни работы нормальной, ни учебы!
Павел сидел ошарашенный. Вдруг его взгляд упал на женские руки, Наргули и ее матери. У матери пальцы гладенькие, а у Наргули большие, красные, ногти сплющены как лопаты, обгрызенные, кожица вокруг ногтей в трещинах, аж приподнялась шершавыми махрушками. Изработанные руки… Избалованная, ага. Поднялся со скамейки, зашел за спину Наргули, обхватил ее за плечи и сказал: «Наргуль, я с тобой. Хочешь, сестренка, я их сейчас выгоню? До вокзала пешком бежать будут, аж не догонишь. Я за тебя, ты слышишь?». Наргуль откинула голову, уперлась затылком в грудь Павла, и заплакала. Навзрыд. Мать тоже заплакала. Она ничего не понимала, ведь дочь же, плоть от плоти, обязана любить. Что за жизнь ей досталась, родная дочь отказывается, уродка, правильно я ее не любила. У людей дети ласковые, обнимут, мамочкой называют, а эта исчадие какое-то, за всю жизнь ни разу не обняла. И еще этот тип ее сестренкой называет… Муж что ли заделал его на стороне? Всегда подозревала что он мерзавец. Тихоня, блин, в галстуке!
Павел наклонился к уху Наргули и тихонько переспросил, не решилась ли она:
«Хочешь, я помогу им уйти? Выпну со двора, и чемоданы в спину кину. И до самого автобуса пинками гнать буду».
Наргуль оглянулась: соседи вертелись и у заборов, и на дороге. Откровенно слушали.
- Ты мою мать не знаешь. Тут вони будет на весь город, в милицию побежит, по соседям побежит жаловаться. Чтобы они на меня воздействовали. Она это любит, всю округу натравить. Мне легче самой уйти. Мир широк.
- А я? - спросил входящий в калитку Димка.
- А я?! - спросила следом Танюха.
- А я как же без тебя? - в ужасе спросила с крыльца Мария Семеновна.
Павел шлепнул по столу ладонью, как бы подводя итог:
- Поздно уже, вечер. Завтра все всё решат. А пока, гости, со мной пойдете. Тут у сотрудника участок недалеко, и вагончик поставлен. Матрасов навалим и поместимся.
Мать взревела:
- Да я сама тут не останусь, с такой дочерью! - и кинулась запихивать вещи в чемодан, приговаривая: «Тебя бог накажет за такое отношение к родной матери! Дождешься ты у меня наследства!».
- Да подавись ты этим наследством! - закричала Наргуль.
Муж подавленно молчал. Ему казалось, что у него есть еще шанс. Но сейчас слишком горячо, надо подождать пока хоть маленько все утихнет. В гостиницу надо идти.